на самом деле или уже мерещится.
Девочка вот выбралась на свежий воздух, села так, у дверей, смотрит. И за Бекшеевым, и за солдатиком, которого Новинский послал.
Сам он тоже остался. Не доверяет?
Или скорее показать хочет, что как-то ситуацию контролирует.
Ну-ну…
Я же вернулась. Мухи… ненавижу мух. В детстве еще дома, под потолком, вешали ленты, пропитанные варевом из меда и рыбьего клея. И мухи, садясь на ленты, прилипали. И силились вырваться. Гудели, били крыльями.
- Работаем? – Тихоня стоял у стены, скрестивши руки на груди.
- А то…
Еще мухи норовили сесть на лицо. Особенно, когда вроде ляжешь, придремлешь, а она, зараза, тут как тут. И сон сметает во мгновенье ока.
Я достала фотоаппарат. Проверила камень.
Свет, конечно, поганый, снимки выйдут не ахти, но в целом разобрать будет можно.
Тихоня линейки выложил. Расставил вешки, чтоб привязать экспозицию. И в сторонку отошел. Работа отвлекала. И от запаха, и от мушиного роя. Надо будет все же в подпол заглянуть. В таком-то доме обязан быть.
Но это потом.
После.
А пока я закончила съемку и поглядела на Тихоню. Он на меня. Вздохнул…
- Простыню бы какую… или чего-то вроде.
- Погоди.
Я вышла. Бекшеев так же сидел у двери, что-то ковыряя в петлях.
- Брезент будет? Или простыня? Кусок ткани какой? – поинтересовалась я у Новинского. – Тела чтоб вынести.
Тот позеленел.
- Справимся сами, - поспешила я заверить. А то как бы совсем не слег, господин военный. Еще потом с ним возись. – Но брезенту бы.
Брезент нашелся, хороший такой кусок, который мы с Тихоней и Бекшеевым – вот не устоял же ж, заразина начальственная – разостлали на полу. А Новинский и перчаток принес. Правда, подавал в окно.
- Вы… извините, - пробормотал он снова, отворачиваясь. – Я… не думал, что такой… слабый.
Перчатки старые, пропитались и грязью, и машинным маслом, но это ерунда.
Главное, что и вправду руки пачкать не придется.
Тело доставали вдвоем.
Честно, было опасение, что, стоит тронуть, и развалится оно, рассыплется на куски, ибо в этой кровавой каше само тело лишь угадывалось. Но нет. Подцепили, потянули.
Неподатливое.
И будто держит что-то.
- Погоди, - рука Тихони нырнула в шкаф. – Держи… сейчас я…
Что-то хрустнуло, и тело стало заваливаться на меня, вдруг обретя вес и плотность. И вес этот был велик. Я с трудом удержала.
И удержалась, чтобы не заорать. Но Тихоня ловко подхватил покойника.
- Давай…
И потащили. Выложили на брезент.
Теперь, на свету, мертвец походил на того, кем являлся – мертвеца. Правда, жуткого, красно-желтого, будто слизью покрытого. И в этой слизи копошились мухи, где прилипшие, где норовящие зарыться в обнаженную плоть.
- Головы нет, - заметил Бекшеев очевидное.
Это да.
Головы у покойника не было. И шкуры тоже. Местами.
- Опознать надо бы, - Тихоня присел. – Хотя… после, а то заблюют тут все. Ты поглянь, его знатно выпотрошили.
Бекшеев присел, вглядываясь в покойника с жадным интересом, от которого мне сделалось слегка не по себе. А потом подумалось, что Новинскому от нас всех должно быть не по себе. С нашей небрезгливостью, с нашей способностью просто находиться здесь, не испытывая особых неудобств.
- Внутренние органы удалены, - заметил Бекшеев.
- Я ж и говорю, выпотрошили. Вон, распластали, как какого-нибудь кабана… или зайца. И освежевать пытались.
- Думаешь, дело в этом?
- А на кой с покойника шкуру сдирать? И полосами… гляди, надрезы ровные, аккуратные даже, - Тихоня тело чуть приподнял. - На спине у него гладко вышло, и на груди, а вот уже тут умения не хватило. Человек, чай, не заяц… с ним сложнее.
Я тоже присела и посмотрела.
- От тут и тут надрезал, - Тихоня указал на полосы. – И потом цеплял ножом да тянул, чуть подсобляя… на спине шкура плотная. А вот по бокам потоньше. И рвется легко.
Спрашивать не хочу, откуда он это знает.
- Его пытали?
- Тут я не скажу… - Тихоня отпустил покойника. – Хотя… он вон ровнехонько висит. Человек, когда ему больно или плохо, сжимается. В комок. И так от ровно с живого снять умение надо. Даже если хорошо зафиксировать.
Он взял парня за руку, повернул, раскрывая.
- Чистая. Не вязали его. И ноги… Зима?
Ноги были волосатыми, не слишком чистыми. И ногти отросли такие, что еще немного и обломятся. Кем бы парень ни был, при жизни он мылся не так, чтобы часто. Запах пота пробивался даже через вонь затхлого мяса.
И синеватая полоса вокруг ступней выделяется.
- Есть.
Тихоня перемещается поближе и уже сам эту полосу разглядывает. Потом меряет пальцами, в грязных перчатках, и что-то бормочет.
- Подвешивали его, - сказал Тихоня. – За ноги. Но руки были свободными. И мыслю, что подвешивали уже не живым. Если живого человека подвешивать и шкуру сдирать, то он всяко отбиваться станет.
- А если без сознания был? – Бекшеев выдвинул свое предположение.
- Тогда какой смысл пытать? – озвучила я логичную в общем-то мысль. – Да и потрошить…
- Ну… - Тихоня глянул на черный разрез, начинавшийся аккурат под грудью. – Есть такое… когда хочешь, чтоб не сразу помер… можно кишки выпустить и оставить. Иногда так делали.
Бекшеев отвернулся к окну, явно выражение лица скрывая.
- Но тут иное… кишки вычистили. Аккуратно так. И печень вытащили. Прочую требуху… погодь, - он сунул руку в разрез. – Сердца тоже нет. И легкие. А их достать не так просто… ага, нету легких. Вытащили. Так что говорю же ж… выпотрошили его. Как зверя. Когда… зверя бьют, то тоже частенько потрошат на месте, чтоб мясо не завонялось. Ну и печенку… медвежью если, так принято аккурат на месте и жарить. На костре. Кабанью… или лосиную. В печенке – вся сила.
- Меня сейчас вырвет, - предупредила я.
- Чего? - Тихоня поглядел с упреком. – Это же ж звериная. Будто ваши так не делали.
- Не знаю, - вынуждена была признаться я. – Охота – не женское занятие. Так что…
Я попыталась вспомнить. Вот не люблю будить ту память. Потому что оживает всё.
И все.
Мама…
Сестра, которая так и не вышла замуж. И не узнала, что я опозорила и её, и семью… братья. Отец.
Охота…
Осень.
Первый морозец. Отец и братья. Соседи. Шум.
