— Тебя! — снова повторил он. — Тратить на тебя патроны, когда он был там?!
Он презрительно фыркнул. Затем его лицо постепенно приняло прежнее застывшее выражение полного безразличия, голова склонилась к груди, а взгляд снова устремился в угол комнаты, словно в поисках ответа на какой-то жизненно важный вопрос.
Джим Фэнтом хотел было что-то сказать. Его не покидало ощущение, что он должен, просто обязан снова бросить вызов этому человеку, но так и не смог вымолвить больше ни слова. Ноги сами собой понесли его к двери, рука поспешно открыла её. Юноша вышел из дома, стараясь не вспоминать о недавнем эпизоде, подобно тому, как очнувшийся ото сна человек старается поскорее выбросить из головы образы, привидевшиеся ему в кошмарном сне. Он стоял на крыльце, подставив лицо ласковым лучам яркого солнца.
И все же мир вокруг продолжал казаться ему нереальным, потому что в нем вопреки всякому здравому смыслу нашлось место такому существу, как Луис Кендал.
Фэнтом пошел, куда глаза глядят, одержимый желанием как можно скорее оказаться подальше от этого дома. Он не смотрел по сторонам, не оглядывался назад, а просто шел вперед, спотыкаясь о камни. Путь его пролегал через поля, но даже теперь по спине у него то и дело пробегал предательский холодок. Темный, дремучий лес встал перед ним стеной, но даже это мрачное место казалось ему радостным и приветливым, в сравнении с черной душой Луиса Кендала. Его даже не угнетало чувство стыда за то, что он, неведомо чего испугавшись, отступил перед этим человеком. Запястье у него все ещё побаливало; однако, что волновало его больше всего, так это странный холод, поселившийся у него в сердце.
Фэнтом быстро шел по лесу, дыша полной грудью и время от времени принимаясь мотать головой, подобно псу, который только что вылез из ледяной воды. Именно тогда до его слуха внезапно донеслось далекое пение.
Песня доносилась откуда-то издалека, и напевал её тоненький детский или девичий голосок, озаряя объятую мраком душу Фэнтома, подобно тому, как солнце пробивается сквозь густые кроны самой непроходимой лесной чащобы и согревает землю своим золотистым теплом.
Юноша застыл на месте с видом человека, внезапно осознавшего, что он, сам того не ведая, вторгся в святилище, находиться в котором ему не положено. Невольно улыбнувшись, он медленно двинулся дальше, ведомый музыкой, прокладывая себе путь среди вековых деревьев. Чарующий голосок смолк, и он был так заворожен его красотой, что от восторга у него даже перехватило дыхание.
Постепенно образ Луиса Кендала, его узкое, бледное лицо, дьявольские глаза, его нечеловеческая хватка как-то сами собой исчезли из памяти Фэнтома, и он снова почувствовал себя обыкновенным человеком, одиноким и бесконечно несчастным. Еще никогда в жизни ему не было так тоскливо. Даже находясь за мощными тюремными стенами, он не чувствовал себя таким отверженным и отрезанным от внешнего мира, как сейчас, когда ему пришлось поступиться многим из того, что было дорого его сердцу.
Это ощущение не поддавалось объяснению простыми словами. Наверное, это было счастье, простое человеческое счастье, доступное подавляющему большинству людей, но только не ему. Джим Фэнтом размышлял о том, что все другие люди радуются жизни, собираются компаниями, ходят друг к другу в гости; и только он одиноко стоит в темноте лесной чащобы, и никому до него нет никакого дела.
Он стоял неподвижно, уныло опустив голову, положив руку на ствол дерева и чувствуя под пальцами все неровности и шероховатости грубой коры, тупо разглядывая пожелтевшую сосновую хвою у себя под ногами и время от времени печально вздыхая. Затем он попробовал рассуждать здраво, стараясь убедить себя, что ничего особенного не произошло, и что это пел какой-нибудь ребенок, который случайно забрел в этот лес. Однако, ничего не помогало, и он никак не мог отделаться от ощущения, будто теперь он обречен вечно скитаться по свету, скрываясь от правосудия.
Откуда-то из-за деревьев снова послышалось пение, и на этот раз оно показалось ближе и мелодичнее, и тогда он осторожно двинулся вперед, устремляясь на звук, словно на огонек в ночи. Он остановился лишь на мгновение, задавшись вопросом о том, кто бы это мог быть. Ребенок? А, может быть, все-таки женщина? Такой чистый, нежный голосок мог быть только у ребенка, но так проникновенно не мог петь никто, кроме женщины!
Песня все ещё лилась как будто издалека, когда он оказался на краю поляны и увидел маленький бревенчатый домик, на заднем дворе которого тесно толпились различные хозяйственные постройки, и серебристые воды источника, бьющего из земли почти у самого крыльца.
Дверь была открыта. Именно оттуда доносились чарующие звуки, наполнявшие собой воздух и плывшие среди деревьев. Они казались Фэнтому чем-то осязаемым, тем, что можно взять в ладони и унести с собой — это было ощущение радости, способной скрасить любое, даже самое беспросветное, полное невзгод будущее. Теперь же это богатство пропадало впустую, драгоценные семена ложились в бесплодную землю, и ему не оставалось ничего другого, как подобно несчастному изгою держаться подальше отсюда и издалека слушать это ангельское пение, чувствуя на сердце тоску и пустоту.
Но тут у него с глаз словно упала пелена, и он внезапно понял, что это был дом его мечты, ведь вот он и дом, рядом с ним конюшня и коровник, а вот и родник, что пробивается из-под земли у самой двери! Просто само того не замечая, он пришел сюда с другой стороны.
Глава 21
Пораженный этим внезапным открытием, он невольно рванулся вперед, выбираясь из зарослей на поляну, где и застыл на месте, как вкопанный, ибо песня стала громче, и совершенно неожиданно на пороге возникла сама певунья, в которой он с удивление узнал ту самую девушку из Бернд-Хилл, Джозефин Долан, казавшуюся ему теперь ещё милей и прекрасней, чем прежде.
На ней было темно-синее льняное платья с длинными рукавами, которые теперь были закатаны до локтей, а в руке она держала ведро; но в восторженных глазах Джима Фэнтома она была самим совершенством, и, наверное, не смогла бы произвести на него большего впечатления даже представ перед ним в образе сошедшего с небес ангела в сверкающих одеждах.
На пороге девушка остановилась, и закончив одну песню, тут же затянула другую, подобно певчей пташке, ясным весенним утром выводящей серебристым голоском замысловатые трели. Затем она направилась к роднику по серебристой от росы траве, снова становившейся темной у неё под ногами, и зачерпнула ведро воды.
Она разгибала спину, собираясь вернуться в дом, когда заметила его. Песня смолкла на полуслове; ведро с размаху опустилось на землю, и от такого сотрясения вода в нем тяжело заколыхалась, расплескиваясь через край.
