Убийство человека по имени Сэллерс и сложное сочетание обстоятельств, превративших трагедию в неизбывное горе, оставили след, если не изменили полностью привычки и манеры Дьюана. Он выследил Сэллерса и преследовал его за предполагаемое похищение Дженни. Он преследовал его и после того, как узнал, что Сэллерс путешествует в одиночку. Дьюану надо было окончательно убедиться в смерти Дженни. Неясные, отрывочные сведения, несколько слов то здесь, то там, непроверенные истории, — вот и все, что Дьюану удалось собрать за годы, чтобы подтвердить слухи о том, будто Дженни умерла вскоре после ее вторичного похищения. Но он не был уверен. Убедить его в этом мог только Сэллерс. Дьюан надеялся если не вырвать у него признание, то хотя бы прочесть правду у него в глазах перед концом. Но пуля оказалась слишком точной: она навеки запечатала уста негодяя и смертельной дымкой заволокла его остановившиеся глаза.
После этого поединка Дьюан долго лежал на ранчо у своего друга, и когда оправился от раны, которую нанес ему Сэллерс, он навьючил двух лошадей необходимой утварью и припасами и отправился к безымянному ущелью на реке Нуэсес. Здесь он и проводил в уединении долгие томительные месяцы, терзаясь угрызениями совести, мечтая, страдая от ночных призраков и кошмаров.
Ему приходилось немало трудиться, чтобы добывать себе средства к существованию здесь, в этом скалистом безлюдье. И работа, труд помогали ему коротать время. Но он не мог работать постоянно, даже если и находил для себя занятие. И тогда, в минуты безделья и в бессонные ночные часы, его уделом становилась непрекращающая пытка, сущий ад, поражавший его сознание.
Заход солнца и вечерние сумерки приносили ему некоторое умиротворение. Маленькая хижина на краю ущелья, казалось, хранила в себе присутствие Дженни. Не то, чтобы его посещал здесь ее дух, — нет, иначе он поверил бы в ее смерть. Он надеялся, что Дженни не пережила свое второе несчастье, и эта упорная надежда переросла в веру, если не в уверенность. По возвращении сюда, в первый раз после долгого отсутствия переступив порог хижины, он обнаружил в ней все точно так же, как они оставили здесь перед уходом, и даже поблекшую, выцветшую ленточку, которой Дженни перевязывала свои длинные волосы. Ни один бродяга или случайный путник не заглядывали в это уединенное место, что еще более повысило его ценность в глазах у Дьюана.
Странной особенностью его памяти о Дженни являлась свежесть и яркость образов: прошедшие годы, житейские тяготы, смертельная опасность, — ничто не могло заставить их потускнеть, умертвить мысли о том, что могло бы быть, сложись их судьба иначе. Дьюан обладал поразительным даром воображения. Он мог закрыть глаза и представить перед собой Дженни так же четко, как если бы она стояла перед ним во плоти. Целыми часами он вызывал ее образ, мечтая, представляя себе жизнь, которую он не знал до сих пор и не познает теперь никогда. Он видел стройную, изящную фигуру Дженни, старое поношенное коричневое платье, надетое на ней в тот первый раз, когда он впервые увидел ее у Блэнда, ее маленькие ступни в мексиканских сандалиях, ее тонкие руки, огрубевшие от работы, ее округлые плечи, полную шею, ее бледное, печальное, прелестное лицо с огромными темными глазами. Он помнил каждый ее взгляд, брошенный на него, каждое слово, обращенное к нему, каждый жест, касавшийся его. Он думал о ее красоте и нежности, о тех незначительных мелочах, которые впоследствии стали для него доказательством того, что она, должно быть, любила его. И он настраивал себя на мысли об этом, чтобы не думать о ее жизни у Блэнда, о ее бегстве с ним и затем о вторичном ее похищении, потому что такие воспоминания вызывали в нем только горькую и бесполезную боль. Он вынужден был вести постоянную настойчивую борьбу с памятью, потому что она разъедала его сердце.
Сидя у двери с широко раскрытыми невидящими глазами, он мечтал о доме, о своей седой матери. Он представлял себе прежнюю домашнюю жизнь, приукрашенную и наполненную новыми лицами и новыми радостями, и себя самого, как неотъемлемую часть этой жизни. Но в конце концов, как неизбежная реакция на возвращение к горькой и печальной действительности, из сердца его неизменно вырывался безмолвный крик, не менее отчаянный от того, что он был неслышим: «Несчастный дурак! Никогда — слышишь, никогда! — тебе не увидеть своей матери! Никогда не вернуться домой! Никогда не иметь своего дома! Ты — Дьюан, Одинокий Волк! О Боже! Как бы мне хотелось со всем этим покончить! Эти мечты, эти видения истязают меня! Что общего у меня с матерью, с домом, с женой? Ни светловолосый мальчуган, ни темноглазая девчушка никогда не будут любить меня. Я изгнанник, отщепенец, мертвый для порядочного и честного мира. Я один-один! Лучше уж быть грубым и очерствевшим скотом, или умереть! Эти мысли сведут меня с ума! И что осталось у меня на всем белом свете? Дикая уединенная нора, как у волка, одинокие безмолвные дни, одинокие бессонные ночи, наполненные призраками! Или глухая тропа, дорога с кровавыми следами, и потом преследования, погони, бегство в поисками спасения где-нибудь в скалах или зарослях. Какая дьявольская сила влечет меня? Почему я не могу покончить со всем этим? Что держит меня здесь? Всего лишь проклятый инстинкт азартного стрелка-убийцы — выжить во что бы то ни стало… цепляться за жалкую жизнь… не боясь смерти, присосаться, точно пиявка, к надежде умереть, как редко умирают герои поединков, — без сапог! Бэйн, ты был первым, и ты давно отомщен. Я бы охотно поменялся с тобой. А Сэллерс, ты был последним, и ты тоже отомщен. И все вы остальные, вы тоже отомщены! Лежите с миром в своих могилах и оставьте меня в покое!»
Но они не лежали мирно в могилах и не оставляли его в покое.
Толпа призраков появлялась из сумеречных теней и, окружая его, провожала к постели.
Когда Дьюан стремился уйти от преследователей или был поглощен поисками следов, непрерывная деятельность, постоянные тяготы и утомление приносили ему желанный сон. Но здесь, в своем укромном убежище, но мере того, как уходили дни за днями, он постепенно стал все меньше нуждаться во сне и отдыхе; зато мозг его стал более активным. Мало-помалу призраки приобрели над ним реальную власть и, в конце концов, если бы не спасительная сила его воспоминаний, овладели бы им целиком.
Сколько раз убеждал он себя: «Я разумный человек. Я не сумасшедший. Я полностью отдаю себе отчет в своих делах и поступках. Все это — воображение, мираж, порождение нечистой совести. У меня нет ни работы, ни занятий, ни идеала, ни надежды, — вот мой разум и переполняют различные образы, И это образы тех людей, естественно, с которыми я имел дело. Я не могу из забыть. Они возвращаются ко мне, час за часом. И когда мой измученный рассудок ослабевает, тогда, возможно, я становлюсь не в своем уме, пока воображение не утомится настолько, что позволит мне уснуть…»
