И Таранов увидел, что она немного не в своей тарелке.
– Э-э-э, милая моя учительница Лариса Михайловна! Да у вас похмелье и все, что связано с этим не очень-то приятным состоянием! И у меня есть предложение, от которого грех отказываться, потому что все мы переволновались и нашим организмам требуется поддержка! Идем в кухню! Идем-идем! – поторопил он Ларису.
В общем, после второй рюмочки «на брудершафт» они легко перешли окончательно на домашнее «ты», и Лариса даже нашла для Таранова ласково-уменьшительное имя – Олежка. И трясти ее перестало.
И еще она рассказала Таранову про своего сыночка-племянника Пашку. Таранов слушал историю Ларисиной семьи чуть не с открытым ртом и поминутно повторял:
– Ты умница, Лар! Ты – настоящая женщина! Ты больше, чем мама...
И ей от этих его слов было очень тепло. Вот оно, это слово, одно-единственное, которое можно подобрать ко всему тому, что произошло с ней и с подполковником Тарановым, – «тепло».
Нет, конечно, и страсть присутствовала. Не без этого! Но все-таки главным в их отношениях было другое. И от этого «другого» у Таранова будто шелуха прошлой жизни отвалилась с души. Там, в прошлой жизни, много всего было. И случайные женщины были, и дамы в мундирах с работы, те, что имели на него определенные виды, пару раз даже покупать приходилось женщин – хоть и элитных, но продажных.
А тут он влюбился. По традиции надо было повстречаться, походить в кино, подарить цветы и конфеты. А он вдруг испугался того, что если отпустит ее, то сразу потеряет. И еще испугался за то, что наступит новая ночь, и этой ночью к ней снова придут Шуриковы приятели, и уже не уйдут просто так.
Он из-за нее спал вполглазика. Вообще-то он умел вырубаться так, что хоть из пушек стреляй – не проснется. Но тут был другой случай. Он сам в псы охранные напросился, а значит, не мог, не имел права проспать ее.
И коль уж ему доверено было тело охранять, а тело это было красивым и притягательным, да еще «брудершафт» оказался к месту, то Таранов взял и плюнул на все условности – конфеты, свидания и обещания повести девушку в ЗАГС – и воспользовался оказанным ему доверием. И ему тоже было тепло оттого, что в ответ он ощутил какое-то простое родство, как будто Лариса была всегда рядом, знала о его язве и головных болях, и рядом с ней можно было не стесняться заметного дрожания левой руки, а просто сказать: «Это после ранения». И не стыдно было признаться, что дома у него десять лет не было ремонта, и вообще дом его – это тесная хрущевская двушка, холодная и неуютная, и что ни в какой загранице, кроме Афгана, он никогда не был. И не надо было выпендриваться, что читал какого-то Мураками. «Ну, не читал и не надо!» – просто сказала Ларка и принялась обсуждать с ним последнюю серию «Глухаря».
Вот этого ему и не хватало. Понимания и тепла. Это, правда, уже после основного инстинкта. Инстинкт – святое! И ему страшно понравилось, что Лариса оказалась не только хорошей собеседницей, но и понимающей женщиной. Тут Таранов вспомнил свою недавнюю любовницу, которая уважала воспитывать подполковника постоянными отказами. Не то сказал – отлучен от тела, опоздал на свидание – снова наказан. А за Мураками его бы лишили сладкого не меньше чем на месяц! И напрасно Таранов не уставал напоминать: «Этим не наказывают!» Дама сердца мордовала его по поводу и без, а наказание было всегда одно. «Сексолишение» – так он называл это извечное и хитрое бабское наказание.
И он сбежал. И хоть секса от этого не прибавилось, он был счастлив. Хоть обижаться не на кого!
Его Ларка была другой. Такой, о которой мечтает любой нормальный мужик. В ней было понимание. И желание. Понятно, что все это оттого, что между ними возникло притяжение. И Таранова это очень радовало. И Ларкино смущение поутру ему было приятно. И ее переживания на сей счет – «Вот, напилась и совершила скоропалительное грехопадение!» – смешили Таранова и были ему тоже приятны.
На целую неделю они забыли про Шурика. Утром следующего дня Таранов вызвал специалистов из службы установки дверей, и уже к вечеру у них стояла железная дверь, обитая светлой вагонкой, с двумя хорошими замками.
Пришедшие полюбоваться обновкой Катя с Лешкой оценили приобретение, а Куликов предложил поставить третий замок, который он купил для Ларисы накануне.
– Лех, ну, третий – это уже перебор! У меня и на два-то замка в квартире добра не наберется, а уж на три – тем более. Да и чем больше замков, тем привлекательнее для воров. Вы себе его поставьте – не помешает. А то тоже ввалится ночью какой-нибудь Шурик!
– Пусть ввалится. – Лешка зверски скосил глаза к переносице. – Я быстро операцию «Ы» ему сделаю!
Через неделю Лариса вышла на работу, и Таранов скучал без нее. И ходил к школе встречать ее после уроков. Он прятал под курткой цветы – стеснялся открыто их приносить, да и Лара его предупреждала: к школе не стоит приходить с букетами.
Ей очень нравилось, что он выбирал для нее не длинноногие розы, а всякие чудненькие цветочки, коим она порой и названия-то не знала. Да ей и не надо было знать. Она была счастлива оттого, что Таранов не приносит ей помпезные похоронные букеты, как это любил делать Шурик.
А про Шурика Таранов помнил, но скоро на него навалилась работа, и он только успевал разгребать свои уголовные дела, обещая Ларисе что-нибудь придумать с ее Шуриком.
Недельный отпуск его прошел, и он успел уже забыть про свой отдых. А еще через неделю у Таранова снова были красные, как у кролика, глаза, и он приползал домой едва живой. Так что Ларисе даже неудобно было спрашивать его, когда они, наконец, займутся Шуриком.
Корытников же словно забыл о существовании Ларисы. Она и сама бы с удовольствием о нем забыла, если бы не бабушкина икона.
В одну из ночей, после ставших традиционными разговоров «за жизнь», Таранов попытался уговорить Ларису на «исполнение супружеских обязанностей». Она со смехом отклонила предложение: еще пять минут назад Таранов с трудом языком шевелил, рассказывая ей байки из жизни уголовного розыска. Какие уж тут «обязанности»!
Таранов притворно вздохнул, а потом с удовольствием обнял Ларису, и положил ее ладошку себе под колючую щеку, и только поплыл по волне самого первого, робкого и еще не настоящего сна, как в темной тишине квартиры раздался оглушительный телефонный звонок.
Таранов вскочил, как в армии по команде. Пока он соображал, что это за звонок, телефон еще трижды захлебнулся трелью.
– Алло! – резко сказал Таранов в трубку. – Алло! Слушаю вас...
Потом аккуратно положил трубку на место, виновато посмотрел на Ларису:
– Молчат...
– Молчит. Он всегда так делает: звонит и молчит.
– Ты думаешь, это он?
