не отличимых от коренных жителей.
– Один глаз, – сказал Коваль. – Мы видели одну блонду, у неё была повязка на одному глазу. Она была с этим, фокусником, как его там. Они тут были, на втором этаже…
– Где Иваныч? – перебил его командир отряда.
– Где-то нычится в Резервном мире, – поведал Горбач. – Мы делов не знаем. Нам бы просто уйти. Это всё нас не касается. Нас заставили туда пойти, мы вернулись, чтобы никогда с этим не связываться…
– Кто-то ещё должен придти? – командир отряда вышел из тени и подошёл вплотную к людям, чтобы лучше почувствовать, действительно ли перед ним обычные люди, а не грисы, например.
– Не, мы одни остались, – сказал Коваль.
– Плохо, что вы не видели Меренею, – командир утратил интерес к гостям, отойдя в сторону овощных стеллажей, которые должны были пойти на погрузку, если бы сегодня всех простых работяг так рано не прогнали с работы.
Мона старалась держаться как можно ближе к нему, чтобы все понимали, что она тут не заложница, а такой же сотрудник департамента. По крайней мере, официально её ещё не уволили.
– Сами понимаете, – она попыталась что-то объяснить. – Время в Резервном мире немного «сдвинуто», они могли разминуться буквально на минуты…
– Что с запросом на разрешение войти в ту зону Резервного мира? – спросил командир то ли у Моны, то ли у своего помощника.
– Молчат, вроде, – ответила Мона, проверив телефон.
– Ждём возможности подтверждения от грисов, – сказал более осведомлённый помощник. – Департамент не против, чтобы мы выловили нарушительницу в той зоне.
Мона погрустнела. Да, не ей теперь с важным видом озвучивать решения департамента.
Помощник спросил у командира:
– Что делать с этими людьми?
– Аккуратно утилизировать, – спокойно ответил командир, убирая пистолет в кобуру.
– Есть, – сказал помощник и махнул ладонью по своему горлу, показывая остальным членам отряда о необходимости проведения карательной деятельности. – А с ней что теперь делать?
Он имел в виду Мону.
Сердце девушки буквально сжалось от страха после того, как до неё дошёл смысл этого вопроса. И ей совсем не хотелось услышать на неё ответ. Поэтому она поспешила обозначить свою полезность самостоятельно и как можно скорее:
– Я знаю, где может прятаться Меренея в Резервном мире! Не утилизируйте меня…
Командир вздохнул, но ответил жёстко:
– Тебя, в отличие от этих, утилизируют только после решения суда. Мне всё равно где ты будешь ждать этого решения. За решёткой или помогая нам. Я не особо верил в твою помощь, но там, наверху, попросили тебя взять с собой. Если тебе есть чем помочь, то помогай. Но не дай Безликие ты нам как-то помешаешь… спишу твою гибель на издержки операции.
Мона ничего не ответила. Только растерянно захлопала длинными ресницами, пытаясь не дать своим карим глазам расплакаться.
После того, как приказ об утилизации Коваля и Горбача был исполнен, от департамента пришло разрешение посетить запретную зону Резервного мира. Грисы разрешение так и не дали, как того требовали законы, но руководство альнелонов решило, что если небольшой отряд проведёт быструю и аккуратную операцию по поимке и утилизации Мерени и серебряных цершеров, то ничего плохого не случится. Дело носило исключительный характер для безопасности Резервного мира, поэтому можно было немного отойти от правил.
Командир, к которому все в условиях боевой обстановки обращались по позывному «Вихрь», выстроил перед собой отряд, после чего раздал короткий инструктаж. После инструктажа одна часть отряда переместилась в запретную зону Резервного мира, где царило беззаконие. А другая, меньшая часть отряда, осталась ждать возможного возвращения кого-либо на овощную базу.
Мона очень хотела убежать, скрыться, спрятаться. Был бы только шанс. Но командир решил не брать её в Резервный мир, она осталась на овощной базе в качестве обречённого на строгий суд арестанта, хоть пока и не со связанными руками.
Глава 11
– Как же хочется курить, – простонал Кас.
Ему никто не ответил.
Марк Семёнович почти не приходил в себя. Иногда Касу даже казалось, что тот умер, но когда грис трогал его шею, та ещё пульсировала жизнью.
Сосед по заключению так и не стал общаться с Касом, как тот ни старался его разговорить. Грис даже один раз попытался потрепать его за плечо, за что получил небольшой заряд током – видно сено, которым себя укрывал немногословный пленник, сильно наэлектризовалось, если это было, конечно, возможно. Впрочем, это Резервный мир, тут иногда происходит какая-нибудь дикость, аномалия.
Так или иначе, пленник не вступил в разговор с Касом, но тот смог его немного рассмотреть – это был совсем молодой парнишка, стриженный почти «под ноль», с ясными, почти бесцветными глазами, белёсыми бровями и ресницами. Он не был похож ни на гриса, ни на альнелона, ни на человека, хотя визуально был ближе к последнему. Но эти большие, светло-серые глаза, были наполнены нечеловеческой безучастностью. Наверное, так могли выглядеть совсем просветлённые тибетские монахи. Но, несмотря на внешнюю невозмутимость, постоялец этой неуютной «гостиницы» иногда шмыгал носом, видимо тоже замёрз. Парень был одет в простые штаны и клетчатую рубашку с длинными рукавами. Поза «по-турецки» показывала его необутые даже в носки ноги. Ещё он был фрагментарно накрыт охапками соломы, чем немного походил на чучело.
Марк Семёнович чувствовал себя очень тяжело. Он даже не мог поменять положение головы, шея сильно затекла, но сил не было, чтобы хоть пошевелиться. Грязные пальцы Каса вновь проверили пульс. Но наличие пульса не всегда признак жизни.
Семечкин понял, что серьёзно заболел. Сказались нереальные для его состояния здоровья нагрузки и местная атмосфера. А может и возраст – пора ложиться и никогда не вставать, привыкать к горизонтальному положению.
Но мужчина ещё мыслил, ещё ощущал своё сознание, которое несколько отдалилось от действительности. Марку Семёновичу даже стало всё равно на то, что творится в настоящем. Было важнее оставшееся в прошлом.
А прошлое не могло быть другим. Оно не могло быть ровным, как если бы человек на протяжении всей своей жизни непрерывно чертил бы одну линию на стене существования. То стена бы оказалась с выступами и углублениями, то рука бы дрогнула, оптимистично потянувшись вверх или депрессивной усталостью опустившись ниже. Иногда, правда, на время могла бы попасться какая-нибудь линейка для ровности начертательных манипуляций. В любом случае эта линия должна будет когда-нибудь прерваться. Ничего сложного, но так тоскливо в финале. Как хочется пожелать всем логичного пути, чтобы нарисовать эту линию жизни не то, чтобы ровно, и не так, как захочется, а так как надо, как положено достойному человеку.
Семечкину показалось, что именно сейчас
