И тут я вспомнил о кошмарной ночи, когда мы в бурю пытались через Дарданеллы пройти в Мраморное море. Тогда на яхте «Эол» нас было пятеро мужчин и одна женщина – Джу. Строили яхту любители – сотрудники болгарского телевидения. У них было в избытке добрых желаний, строительных материалов и трудолюбия. В результате из рук энтузиастов вышло нечто непостижимое. Обычный крен из-за ветра у «Эола» достигал 75°, то есть был почти как у бескилевой спасательной шлюпки.[16] Без всякой на то причины яхта частенько опасно кренилась, а румпель становился чрезвычайно тяжелым. Возможно, этим он был обязан слишком длинному гику. Вообще, на яхте все было не по мерке. Даже паруса были особые, не подходящие для этого судна. И я не удивляюсь, ибо мастера-любители приняли за основу чертежи яхты длиной 5,5 метра, но ради удобства и роскоши произвольно удлинили корпус до 8,5 метра. Сделали это просто: увеличили пропорционально размеры буквально всех частей яхты, даже киля. И получилась яхта, конструкция которой пришла в противоречие со всеми нормами и принципами судостроения. Одним словом, любители сотворили небывалое судно!
Вот на этой яхте мы и попали в ад в Мраморном море. К тому же накануне она выкинула ряд номеров: судно дало течь, сломался румпель, вышел из строя двигатель. Стояла поздняя осень. Неожиданно резко похолодало. И мы помчались прочь от греческого архипелага. С собой у нас не было никакой теплой одежды. При выходе из Дарданелл пошел дождь, подул крепкий встречный ветер, разыгрался шторм. Я решил вернуться в Галлиполи (Галиболу) и там переждать бурю. Другого выхода у нас не было. Штормовой встречный ветер не позволял яхте идти вперед. В Галлиполи повалил снег. Случай небывалый! Старики взирали на небо и шепотом произносили «аллах!». Спустя ночь мы снова покинули порт. Через 30 миль хода в Мраморном море опять разразился шторм.[17] Могучий и яростный. Несколько часов мы упорно боролись с ним, но так и не смогли достичь ближнего мыса, за которым всего в трех милях находится порт Текирдаг. Неожиданно пал туман, дождь усилился. Ветер яростно выл. С огромным трудом я управлял яхтой. Становилось ясно, что в такую погоду попасть в Дарданеллы мы не сможем. Видимость очень плохая: в 50 метрах ничего не различишь, а скорость течения здесь достигает 3 миль в час, то есть больше, чем может дать мотор яхты. Был бы хоть радиопеленгатор или радар – другое бы дело. Пользовались Одиссеевой навигацией.
Вход в Дарданеллы имеет ширину около одной мили. Даже теоретически шанс уцелеть очень мал. Более шести часов шли мы в полном мраке, нигде ни огонька, никаких ориентиров. В любую минуту ждали: вот-вот врежемся в какую-нибудь скалу. Наконец показался первый огонек, но он не обрадовал: столкнулись два судна. Увидели и второй огонек: судно ударилось в маяк-мигалку. В густом тумане даже опытный экипаж вряд ли сумеет разглядеть небольшую действующую мигалку.
Я лихорадочно думал, в голове проносились потоки цифр: о курсе, дрейфе, силе течения и ветра. Часто менял курс. Все мне добросовестно помогали. Люди, которые впервые плавали на яхте, вели себя словно профессиональные моряки парусного флота. И даже, пожалуй, лучше, потому что не задумываясь выполняли мои распоряжения, не пытались то и дело давать умные советы.
Наконец, точно по рассчитанному мной курсу 210° – запомнил его на всю жизнь! – показался маяк Галлиполи. Укрылись в порту от шторма. На другой день я проснулся капитаном с непререкаемым авторитетом.
Никогда не забуду, как Митето Езекиев, который был болен (у него была высокая температура), превозмогая слабость, помогал всем, чем мог, заботился о нас, как мать родная. Я то и дело вбегал в рубку, чтобы взглянуть на карту, уточнить курс, и он каждый раз поил меня горячим чаем, всегда знал, где циркуль, треугольник. Я навсегда полюбил его всей душой. На высоте были также Хари, Пешко и Румен: отчаянно смелые и веселые парни, словно молодые пираты.
Джу
Кит у борта
Дневник – это почти единственное, что меня дисциплинирует и дарит мне хорошее настроение. Остальное время меряю лишь часами от вахты до вахты.
Сегодня видели кита. Неожиданно в двух метрах от лодки послышался могучий вздох и всплеск. Из воды показалась огромная темная спина животного. Больше часа кит кружил вокруг лодки. Уже наступили сумерки, и я никак не могла понять: то ли он один, то ли их несколько. Кит появлялся то с левого борта, то с правого, то нырял перед самым носом лодки. Я очень волновалась. Еще бы! Видеть это могучее животное в нескольких метрах от себя – такое зрелище хоть кого заставит переживать. Дончо же держался с достоинством, спокойно, будто вырос вместе с китами.
В Атлантике я видела двух китов, но они были так далеко, что не вызвали беспокойства. А этот выбил меня из колеи: никак не могла уснуть. К тому же, выныривая на поверхность, чтобы подышать, он всякий раз окатывал нас брызгами.
В тот вечер планктон издавал особенно неприятный запах. Может быть, такой планктон и был самым любимым лакомством для нашего кита, и поэтому тот плавал рядом. Я убеждала себя, что гигант не собирается причинить нам неприятности, просто он очень любопытный. В следующую вахту я все время прислушивалась, высматривала, не покажется ли кит снова. Но он так и не появился.
Наконец-то мы дождались прекрасного солнечного дня. Сушимся. Я вытаскиваю на солнце одежду, одеяла, перетряхиваю весь багаж. Положение не столь уж катастрофическое, но довольно много вещей промокло. Часть одежды покрылась плесенью. Контейнер с киноматериалами даже изнутри оказался влажным. Я все протерла, все просушила. А что испортилось, того уж не вернешь.
Справляли пасху. Слушали церковную службу. Где-то часа в три пополудни, когда в Болгарии царила полночь, Дончо подарил мне деревянный шарик, раскрашенный фломастером, с надписью, посвященной мне. Я преподнесла Дончо букетик дикой герани, который спрятала еще во время проводов в Софийском аэропорту. Так мы поздравили друг друга. Сейчас у нас дома праздник в разгаре. На столах куличи, крашеные пасхальные яички. Все чокаются, желают крепкого здоровья и, конечно же, думают о нас.
Я не выдержала и достала фотографии Яны. Положила их в дневник, чтобы можно было смотреть в любую минуту. Твержу сама себе: «Держись, моя милая! Чего расхныкалась? Знаешь ведь, сколько пройдет времени, пока увидишь свою дочурку. Если уж тебе так тяжко с ней расставаться, не ехала бы в эту экспедицию!» Так я сама себя распекала. Но и это не помогает.
У Дончо болит рука. Нам каждый день приходится по двенадцать часов держать румпель – преимущественно левой рукой. Боюсь, как бы и у меня она не разболелась. Будь мы сиамскими близнецами, то, пожалуй, и тогда не так болезненно переживали бы друг за друга.
