И вспомнила жутковатую историю, которая произошла давно, ещё при живом Петре Великом, на каком-то балу. В разгар веселья какая-то женщина, странного вида и совершенно пьяная, сделалась пепельной и в наступившей тишине закричала: «Чую, Ангел Смерти летает над невскими болотами. Обличья он женского, которое постоянно меняет как Протей. И перед кем он предстанет, тот сразу узнает всю правду о себе». Кто-то рядом шепнул, что это княжна Ржевская, шутиха Петра. Через минуту все уже забыли об этой шутке и бросились в водоворот танцев. И только Анне было почему-то не до веселья. Она ушла к себе и долго не могла забыть пьяную сцену на ассамблее.
В год смерти Анны Иоанновны произошло ещё одно никем, кроме неё, не замеченное событие. Императрица отчетливо видела, как из Адмиралтейских ворот вышла таинственная многолюдная процессия. В руках идущие несли зажжённые факелы, отчего фасады домов озарялись ярким тревожным светом. Процессия медленным шагом проследовала к воротам Зимнего дворца и скрылась в них. Ни часовые, ни тем более редкие прохожие ничего не видели. О смерти думать не хотелось. Но что же ещё могло значить это видение? А уж совсем перед кончиной вспомнилось почему-то небо над Москвой в день её коронации. Оно было багрово-красным и выглядело довольно страшно.
Вместе с Анной Иоанновной в Петербург прибыл пресловутый герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон. Многие петербургские легенды того периода связаны со зловещей фигурой этого фаворита, оставившего мрачный след в русской истории. В одной из самых известных и популярных легенд говорится об огромном трёхчастном сооружении – здании пеньковых складов на Тучковом буяне. По легенде, здание это является дворцом герцога Курляндского. В народе его так и называют – дворец Бирона. Остается загадкой, какое отношение имеет Бирон к комплексу пеньковых складов, построенных более чем через двадцать лет после смерти Анны Иоанновны и опалы её бессменного фаворита. Скорее всего, основанием для легенды стал дворцовый облик, который придал утилитарному складскому сооружению архитектор Антонио Ринальди, да недоступность его для свободного посещения, так как расположено здание на острове посреди Невы. Всё это в сочетании со смутной памятью о страшном временщике и об известном его участии в торговых операциях с пенькой и придаёт некоторую таинственность знаменитому «Дворцу Бирона». В то же время авторитетнейший знаток петербургской архитектуры В.Я. Курбатов осторожно предположил, что популярный топоним не лишен смысла. Вполне возможно, что пеньковые склады возведены «на месте какого-нибудь из сооружений бироновского времени».
По другой легенде, дворцом Бирона следует считать дом № 22 по Миллионной улице, построенный будто бы академиком Г. Крафтом. Утверждали, правда, что дом на Миллионной принадлежал не герцогу, а его брату – Густаву.
С пресловутым герцогом Курляндским петербургский фольклор связывает и дом № 12 по набережной реки Мойки, широко известный тем, что на первом этаже его была последняя квартира Пушкина. Здесь поэт жил с октября 1836 года до дня своей кончины. В первой половине XVIII века этот каменный дом принадлежал кабинет-секретарю Петра I И.А. Черкасову, который выстроил во дворе служебный корпус с открытыми двухъярусными аркадами. По преданию, это были конюшни герцога Бирона, слывшего большим знатоком лошадей, за бегом которых он любил наблюдать с верхних галерей. Известно, что Анну Иоанновну с её фаворитом некоторым образом сближала их общая страсть к лошадям, и она часто приходила в конюшни Бирона полюбоваться на его красавцев.
Однако не только безобидной страстью к лошадям был известен в Петербурге всесильный фаворит императрицы. Говорили, что там, где у Невы берет своё начало Фонтанка, находились секретные службы Бирона. «Народная молва, по свидетельству Пыляева, приписывала этой местности недобрую славу, люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей; особенно дурной славой пользовалось место, которое занимает сад училища правоведения».
К этому же ряду легенд можно отнести и более поздние легендарные свидетельства малолетних кадетов училища правоведения, стоявшего у истока Фонтанки. Будто бы ещё во времена Петра I на месте училища стоял дом Персидского посольства. Однажды за какую-то провинность тамошнему персу, с суеверным ужасом рассказывали кадеты, отрубили голову. С тех пор обезглавленная тень того перса бродит по ночным коридорам училища, наводя страх на будущих правоведов. Не отголоски ли это легенд о таинственных жертвах жестокого герцога Курляндского?
Впрочем, тени загубленных жертв временщика появлялись не только у Прачечного моста. С ними петербуржцы встречались и у реки Ждановки. По старым преданиям, на берегу этой реки также существовали какие-то тайные службы Бирона.
От подозрений всесильного курляндца в Петербурге не был свободен никто, даже дочь Петра I цесаревна Елизавета. Говорят, однажды Бирон лично, «прячась за садовым тыном, в наряде простого немецкого ремесленника», следил за ней во дворе Смольного дома, где она одно время жила.
Впрочем, «опека» цесаревны не ограничивалась этой невинной слежкой. По указанию Бирона был отлучён от Елизаветы её первый любовник «красавец и весельчак», А.Я. Шубин. С изменённым именем и в сильно изуродованном виде его сослали на Камчатку. Говорят, что сразу по воцарении Елизавета велела отыскать своего возлюбленного и вернуть в Петербург. Посланный за Шубиным офицер объездил всю Сибирь, но следы его затерялись. Уже совершенно отчаявшись, офицер с горечью заметил, осматривая последний острог: «Что же я скажу государыне Елизавете Петровне?». И услышал, как кто-то из арестантов спросил: «Разве на престоле уже Елизавета Петровна?» Это был Шубин, совершенно неузнаваемый и неопознанный.
Наиболее громкое политическое дело Петербурга того времени, непосредственно связанное с Бироном, – публичная казнь кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, государственного деятеля, который открыто выступал против ненавистного временщика – безродного курляндца, недавнего конюха, которому императрица, как говорили, не без вмешательства злых духов, полностью поддалась.
27 июня 1740 года в тюрьме Петропавловской крепости Волынскому, обвиненному в государственной измене, вырвали язык, после чего вместе с его «конфидентами» Хрущовым, Еропкиным, Мусиным-Пушкиным, Соймоновым, Эйхлером привели на эшафот Сытного рынка и подвергли мучительной казни. Вначале Волынскому отрубили руку, а затем голову.
Казнь едва ли не третьего, если считать и Бирона, человека в России потрясла всю страну. В его смерть верить не хотелось. И когда неожиданно в Петербурге распространился слух, что в Иркутском остроге сидит «за чародейство» некий Волынский, появилась легенда, что на эшафоте Сытного рынка вместо кабинет-министра обезглавили специально изготовленную куклу, в то время как сам Артемий Петрович был императрицей помилован и отправлен в Иркутский острог.
Казнь Артемия Петровича Волынского и его конфидентов была последней в России. Вплоть до 1826 года смертные приговоры судами не выносились. Память об эшафотах с виселицами, колёсами для четвертования и другими средневековыми приметами постепенно стиралась. Исчезла и профессия палача. Если верить фольклору, последний петербургский палач жил вблизи Сытного рынка, на современной улице Мира, бывшей Ружейной, а ещё раньше – Палачёвой, или Палачёвской.
В день казни Волынского Анны Иоанновны в Петербурге не было. Говорят, она охотилась в Петергофе. Она была страстной охотницей. В её царствование на территории нынешней Александрии был устроен специальный зверинец и выстроен павильон, носивший название Темпль. Оттуда во время охоты государыня стреляла зверей, которых охотничьи собаки заранее выгоняли на поляну перед окнами павильона. «Однажды на охоте государыни олень перескочил изгородь и стал уходить Нижним садом. Императрица, преследуя его на лошади, стреляла несколько раз, и только в Монплизирском саду раненый олень был окружён охотниками. Две пули, которые ударили случайно в стену китайской галереи голландского домика во время преследования оленя, можно видеть и в настоящее время», – рассказывал М.И. Пыляев в 1889 году.
Среди городских легенд того времени Пыляев выделяет рассказ о том, как в 1731 году при издании календаря на 1732 год уже упоминавшийся нами петербургский немец академик Георг Крафт включил в него предсказание, что лёд на Неве вскроется на следующий год рано, в марте месяце, и даже указал число. «По выходе в свет календаря это предсказание возбудило много толков, и друзья смеялись пророчеству профессора, особенно за двое суток до предсказанного дня, когда Нева не думала ещё вскрываться. Но наступил предсказанный день и, к общему удивлению, Нева вскрылась. По рассказу современника, весь Петербург ужаснулся этому удачному – за полгода – предсказанию».
