шанс, что это небезопасно? Я беспокоюсь об этом, но он исчезает внутри, а затем снова появляется через несколько мгновений.
— Тут безопасно. — Увидев выражение моего лица, он продолжает. — Иногда какое-нибудь существо забирается внутрь в поисках укрытия от холода. Я не хотел рисковать твоей безопасностью.
О. В этом есть смысл. Используя его копье как костыль, я, пошатываясь, вхожу внутрь вслед за ним.
Сама пещера невелика. Когда я думаю о пещерах, я вспоминаю ту, которую посещала со своими родителями, когда была ребенком, — полную сталактитов и сталагмитов и дорожек для туристов. Это всего лишь укромный уголок на склоне заснеженного холма, длинный, узкий и не очень широкий. Когда я вхожу внутрь, Бек присаживается на корточки возле очага и поджигает трут над камнями, пока не разгорается небольшое пламя. Он наращивает его, пока я неловко стою, а затем встает на ноги и начинает передвигаться по пещере. Пока я наблюдаю, он развязывает несколько рулонов меха, расстилает их возле огня и указывает мне сесть. Оттуда он убирает свое оружие, вешает над огнем мешок с водой, а затем опускается на колени рядом со мной, указывая на мои промокшие ботинки.
Верно. Если я оставлю ноги в мокрых меховых сапогах, они только превратятся в глыбы льда. Я тянусь к шнуркам, перекрещивающимся на икре, и мои пальцы дрожат.
— Позволь мне, — бормочет он тихим голосом. — Ты отдыхай.
Я борюсь с желанием оттолкнуть его руки. Он пытается быть полезным. Просто… мне трудно принимать помощь, не думая о том, что в будущем меня попросят о чем-то взамен, об одолжении. Требовалось повиновение. Я позволяю своим рукам опуститься, и тогда он берет верх, осторожно развязывая узлы и следя за тем, чтобы не прикасаться ко мне больше, чем необходимо. В пещере не слышно ни звука, кроме потрескивания небольшого костра и бесконечного пения наших кхаев.
А потом я снимаю ботинки, и мои маленькие пальчики на ногах оказываются свободными. Я шевелю ими и придвигаюсь поближе к огню. Я снимаю с себя верхнюю одежду и не удивляюсь, когда Бек подходит ко мне и помогает. Одна вещь, которую я узнала о жизни на Ледяной планете, это то, что когда вы выходите на улицу на какое-то время, вам постоянно приходится снимать промокшие слои одежды, чтобы сменить их на новые. Я снимаю с себя верхнюю одежду и затем прижимаюсь поближе к огню, потому что в пещере достаточно тепло, и мне не нужно накидывать больше одеял, пока солнце не сядет, и температура не понизится.
— Тебе не следовало приходить за Эревэром, — говорит он мне, забирая мои меховые накидки и расстилая их сушиться. — Храбрость неуместна, когда человек так слаб, как ты.
О, уже пришло время для лекции? Мне повезло. Я фыркаю, чтобы дать ему понять, что услышала его слова, и протягиваю руки к огню. В животе урчит и болит, но я уделяю больше внимания вши в груди, которая жужжит без остановки. Это заставляет меня чувствовать себя странно, как будто я измучена и возбуждена одновременно. Это действительно невеселое сочетание.
— Это правда, — настаивает Бек, а затем подходит к одной из корзин для хранения в задней части пещеры и достает мешочек. Он подходит, чтобы сесть рядом со мной у огня, поджимая под себя ноги с невероятной грацией, учитывая его габариты. Его хвост щелкает по меху, близко ко мне, но не слишком близко, и он протягивает мне мешочек. — Походный паек. Это немного, но я не оставлю тебя пока охочусь, пока не буду уверен, что с тобой все в порядке.
Я смотрю на мешочек. Я умираю с голоду и все еще дрожу, и я знаю, что еда поможет, но мой желудок скручивается в узел при одной мысли об этом. Что, если… что, если это уловка?
Челюсть Бека сжимается, когда я не тянусь за едой. Он трясет ею перед моим носом, а затем бросает на меня раздраженный взгляд.
— Тебе не нравятся походные пайки?
Я бы съела картон прямо сейчас. У меня урчит в животе, выдавая мои мысли, и Бек прищуривается, глядя на меня.
— Ешь.
Я с трудом сглатываю, потому что у меня текут слюнки. Все во мне отчаянно хочет есть, но я не могу заставить себя потянуться за едой.
— Эл-ли, — рычит он горлом.
Я знаю. Я знаю, что веду себя нелепо и напугана. Я сдерживаю слезы разочарования. Неужели он думает, что я хочу уморить себя голодом? Я хочу отчитать его, указать, что я не дура, но комок в горле не дает мне говорить.
— Это нелепо, — говорит он, и в его словах сквозит разочарование. — Нужно ли мне что-нибудь съесть, чтобы показать тебе, как это делается?
Я вскидываю голову и смотрю на него с надеждой.
Его глаза расширяются.
— И это все? Тебе нужно, чтобы я сначала это съел? — Когда я прикусываю губу, он берет одну из лепешек и с аппетитом откусывает от нее, жуя, затем снова протягивает мне мешок.
Я тяну руку, выхватываю надкусанный кусочек у него из рук и запихиваю его в рот, жуя так быстро, что крошки летят на перед моей кожаной туники. Мне все равно. Я просто хочу есть. Вкус у лепешки очень острый, так как ша-кхаи предпочитают острую еду, но это восхитительно. Я пытаюсь сглотнуть и откашливаюсь от набитого рта.
Бек протягивает мне бурдюк с водой, затем, поколебавшись, делает из него глоток, а затем протягивает его мне.
Я бросаю на него благодарный взгляд, выхватываю мешок у него из рук и делаю большой глоток.
— Ешь медленнее, — приказывает он мне. — Это не принесет пользы, если пища не попадет в твой желудок. — Он достает из мешка еще одну лепешку, откусывает от нее кусочек, а затем предлагает мне.
Мне требуется все, что у меня есть, чтобы снова не отобрать ее. Я заставляю себя осторожно взять еду у него, откусывая маленькие кусочки. Здесь нет никого, кто мог бы отнять это у меня. Я могу не торопиться, если мне нужно. Я отпиваю еще воды и откусываю кусочек. У меня болит живот от того, что я кладу в него еду, но я не собираюсь прекращать есть.
Бек просто наблюдает за мной, пока я жую. Когда я доедаю, он откусывает кусочек от пирожка и отдает его мне, и мы повторяем процесс еще дважды, пока он не убирает мешок с едой.
— Я бы дал тебе больше, но если ты съешь еще, то заболеешь. Мы выпьем чаю, а потом еще пирожков, когда
