— А Дойл… — Она не смогла закончить.
— Водит их по кругу. Они его не поймают. Он занимается этим дольше, чем ты живешь. Парочку мы убили. Сними с меня веревки.
— И не подумаю. — Анник провела указательным пальцем по узлам, но лишь для того, чтобы проверить их надежность. — Я желаю Дойлу всего хорошего. И вам тоже, Грей. Хочу, чтобы вам сопутствовала удача в ваших путешествиях. — Она разговаривала с ним в последний раз, тоном, привычным для друзей или любовников. — Теперь я с вами расстаюсь, что, по-моему, не должно вас удивлять.
— Не делай этого, Анник. Развяжи меня.
Конечно, Грей был в ярости. А кому нравится беспомощность?… Но в его голосе слышалось и нечто другое… Беспокойство о ней. Забота. Она не могла ошибиться.
— Мне пора. Людям Леблана может надоесть гоняться за неуловимым Дойлом, и они вернутся сюда. К тому же здесь наверняка появятся жандармы и зададут себе вопрос, почему в этом лесу полно мертвых тел. Вам нужны деньги? Могу, если хотите, дать кое-что из суммы Анри.
— Дай лучше перевезти тебя через канал. На другой стороне я тебя отпущу. Потом делай что хочешь. Только не самостоятельно. У тебя нет шансов.
Анник разгладила куртку на его плече, где были восхитительные мускулы, даже осмелилась погладить ему щеку. Что было еще лучше.
— Знаете, когда я с вами, то вообще не боюсь. В моей душе происходит какое-то чудо. Мне хотелось бы взять его с собой, когда я вас покину.
Ей не следовало терять время на разговоры. Им обоим нужно еще многое сделать до рассвета. Но в ее жизни ведь так мало легкомысленных развлечений. Она могла позволить себе несколько минут.
— Я боюсь дальнейшего путешествия. Морской шум не дает мне точно услышать, что происходит вокруг. А я должна пройти долгий путь в одиночестве, среди хаоса, полного людей, которые пытаются меня убить, Я бы избежала этого, если б могла. Я не идиотка.
— Подумай! Остановись и подумай! Если каким-то чудом ты и доберешься до Англии, то все равно попадешь мне в руки. Ты просто откладываешь неизбежное. — Грей очень старался освободиться, но и она не впервые связывала людей. — Я не причиню тебе зла. Клянусь.
— Это печально, мой Грей. Мы связаны правилами игры, в которой участвуем. А в этих правилах нет места, где я могу быть счастлива с вами. Или счастлива отдельно от вас, что делает все таким несправедливым. — Анник села поудобнее, обхватила колени руками. — Я узнала о себе нечто любопытное. Час назад я была уверена, что вы мертвы, и это причиняло мне боль. Теперь вы живы, но я должна вас покинуть, и это еще больнее. Тут нет логики.
За время их знакомства она еще ни разу не ощупывала лицо Грея, чтобы узнать, как он выглядит. Сейчас она могла это сделать. Волосы короткие, но мягкие, нос когда-то был сломан, кожа действительно грубая, надбровные дуги слишком заметные. Да, месье Грей явно не красавец.
— Я оставлю вам нож Анри, хотя он бы мне тоже пригодился. Это в качестве извинения за мои удары дубинкой. Когда я уйду, вы сможете освободиться. Дарю вам Анри, который, должна сказать, мне порядком надоел, хотя до сих пор еще жив. Я — сама благожелательность.
— Тебя убьют.
— Возможно. — У нее осталась последняя минута, чтобы погладить его. Он силен, достоин уважения, добр. И ее враг. Этим все сказано. — Грей, вы читали «Пир»? — Она прижала ладонь к его небритой щеке. Прикасаться к мужчине совсем не то, что к женщине. — «Пир» Платона.
— Я найду тебя, куда бы ты ни шла. Ты это знаешь. Я не сдамся. Никогда!
— Вы не найдете меня. Вы даже не узнаете, где меня искать. Так вот, Платон сказал, что любовники — как две половинки яйца, которые точно подходят друг другу. Одна половина создана для второй, поодиночке мы не полны. Вместе — одно целое. Все мужчины ищут вторую половину себя. Помните?
— Сейчас чертовски неподходящее время для разговоров о Платоне.
Анник улыбнулась:
— Думаю, вторая половина меня — это вы. На небесах переполох. Скандал. Вам предназначили красивую английскую школьницу в Бате, а мне — прекрасного итальянского повара в Палермо. Но колыбели непонятным образом поменяли, и все кончилось… невозможностью, которую не выразить словами.
— Анник…
Она быстро наклонилась и поцеловала его. Казалось, он удивился.
— Лучше бы судьба вообще не сводила нас, — прошептала она. — Я никогда уже не забуду, как лежала рядом с вами, как хотела вас.
— Ради Бога…
Поднявшись, Анник сунула нож в щель между камнями, недалеко от него, чтобы ему потребовалось время достать его.
— Эйдриан прав. Нужно было заняться с вами любовью, когда имелась такая возможность.
Она вышла из часовни, не обращая внимания на то, что он сердито говорил ей в ответ, и стараясь не споткнуться об остатки своей ловушки, валявшиеся на земле.
Лошадь обрадовалась ее приходу. Ей было не по нраву заключение в зарослях шиповника. Сесть на нее оказалось проще, чем Анник предполагала, к тому же никто в брошенном монастыре не видел, что она задрала юбку сверх всяких приличий. Она позволила лошади самостоятельно выйти из монастыря на дорогу. Потом ей оставалось только ехать на шум морского прибоя да крепко держаться за поводья и гриву. Скоро рассветет. Лошадь видела дорогу, а у кромки воды она может двигаться по линии прибоя.
Анник уже проехала с милю, когда дорога выпрямилась и пошла вниз. Лошадь Анри ускорила свой аллюр.
Вдруг удар. Боль. Падение. Она тут же поняла, что это была ветка дерева, свесившаяся над дорогой. И проклятая лошадь сделала это намеренно.
Анник закричала от страха. Она ударилась головой о землю, и мир взорвался. Потом ничего.
Лошадь, показав свой норовистый характер, позволивший Анри купить ее дешевле, удовлетворенно всхрапнула и ускакала. Анник осталась в канаве у дороги, мелкий дождь падал ей на лицо.
Лучше потерять сознание. Это была ее первая мысль.
Боль заполнила голову огнем. Это была вторая мысль.
Между первым и вторым мгновениями Анник вдруг поняла. Это случилось.
Свет. Свет проник сквозь закрытые веки. С ужасом и благоговением открыв глаза, она увидела в небе рассвет. Свет везде. Свет по краю облаков.
Значит, это случилось. Доктор в Марселе со своей ненужной латынью был прав. Ужасный кусочек чего-то сдвинулся, освободил зрительный нерв и теперь бродил в голове, чтобы убить ее.
Анник стала готовиться к смерти, предсказанной доктором.
Не было ничего особенного в том, что она в последние минуты жизни смотрит на сосны. Что она растянулась в мокрой холодной грязи. Она пыталась сочинить нечто возвышенное, подходящее для столь важного момента. Но думала о своей глупости. О том, что доверилась лошади Анри. О других мелочах. Лежать ей было неудобно, в желудке — пусто. И сверкающие капельки, соскальзывающие с иголок сосен, падают ей на лицо.
