с видом приговорённого к расстрелу философа. Он даже не сразу понял, что что-то изменилось. Какой-то сдвиг в воздухе — почти незаметный, как колебание давления перед грозой. Его рука уже тянулась к пульту от камер наружного наблюдения, когда...
«Дзинь».
Простой, звонкий звук домофона.
Боб медленно, очень медленно, встал. Отошёл к панели. Включил экран.
— Ну, привет, — сказал он, глядя в цветное изображение Матвея Смирнова, стоящего на фоне лифта, будто приехал забирать документы у нотариуса. Тот был в аккуратной бежевой ветровке, с рюкзаком через плечо и — конечно же — котом на поводке.
Григорий сидел с непоколебимым выражением лица и, кажется, слегка чесал ухо задней лапой.
— Ну ты и... — Боб не договорил. Слова кончились. Вместо этого он просто нажал кнопку открытия двери, выдохнул и пробормотал: — Будь что будет.
«НЕДЕЛЯ В ТЕМНОТЕ»
Мы выбрали комнату без окон. Не потому, что боялись снайперов, а потому что в таких местах даже тараканы смотрят на тебя с укором. Полуподвальный хостел на юге Испании, где стены были из тех, что помнят не только Мавров, но и тех, кто ещё до Мавров пытался тут жить, но сдался на третьем дне из-за плесени. Душ работал по принципу русской рулетки — или польёт тебя, или унизит. Иногда оба сразу.
Пахло тут влажной тайной, испорченным сыром и лёгким предчувствием убийства. Меня это полностью устраивало.
— Отличное место, — сказал я с видом человека, который добровольно переселился в канализацию. — Здесь не видно будущего. Значит, можно, наконец, подумать о настоящем.
Григорий кивнул. Кивнул молча, как старый мастер боевых искусств, но с мордой кота. Он за эту неделю вообще стал меньше болтать. То ли язык прикусил на эмоциях, то ли внутри у него шёл какой-то экзистенциальный трёп — с самим собой и с богом котов.
На неделю мы исчезли. Не от Боба. От всего. Я провернул идеальный цифровой харакири.
Отключил карты, отрубил все «умные» устройства, даже зубную щётку, которая периодически звонила мне в Телеграм и напоминала про гигиену.
Оставил один старый Samsung, который годился только на одно: отслеживать Пайлуху. И то — с задержкой в пять минут и при наличии луны в козероге.
А чтобы совсем уж не светиться, я загадал через брелок:
— Хочу, чтобы нас не видела ни одна цифровая система в мире. Только живой человек мог бы нас найти. А у него пусть будет астигматизм и мрак в голове.
Сработало.
Камеры видели помехи.
Распознавание лиц начинало паниковать и предлагало вызвать экзорциста.
Тепловизоры показывали силуэты… а потом извинялись.
— Ты, случаем, не создал цифровое привидение? — фыркнул Григорий.
— А ты, случайно, не из цифрового ада вернулся? — прищурился я улыбаясь.
Неделя прошла не под лозунгом «ретрит» — а скорее, как «антигигиеничный буткемп с элементами истерики». (bootcamp, «учебный лагерь»). Мы репетировали. Писали фразы на бумажках.
Григорий натаскивал голос — от прокуренного баритона до мультяшного писка, чтобы, если что, сбивать Боба своей музыкальной какофонией.
Я репетировал пафос. Григорий — драму.
В этой паре он был Станиславским. Я — актёром, у которого либо «Оскар», либо нервный срыв.
— Мы ведь не за победой туда идём, — тихо сказал как-то Гриша, сидя на унитазе с видом Будды. — Мы идём, чтобы переписать сценарий.
— Мы не выиграем, — согласился я с котом. — Но они точно пожалеют, что начали.
Цель была не победить. Не обмануть.
Цель была одна — чтобы сама система посмотрела на нас, помолчала, почесала цифровую репу и выдала:
«Ошибка 418. Я не понимаю, что вы творите, мать вашу».
Но для этого нужно было рискнуть.
Я снова включил телефон. Экран замигал как пациент в реанимации, но зажегся.
— А сколько дней метка с Пайкой не двигается? — спросил Григорий, глядя на него с подозрением.
— Неделя. Как вкопанная.
— Может, у неё инфлюэнца?
— Ты сейчас про грипп по-итальянски или это какое-то новое проклятие TikTok'а?
— Influenza — от итальянского, воздействие, между прочим.
— Эх, зря я дал тебе загадать знание иностранных языков. Как ты вставляешь эти слова — у меня пальцы сами начинают тебя душить. Вот прям так, смотри.
— Эй-эй, полегче! — вскинулся Григорий, вставая в боевую стойку. — Ты меня удушишь — и останешься без самого умного кота в мире. С кем ты потом будешь обсуждать метафизику через подкат? С пылесосом?
В последний вечер мы сидели на холодном полу.
Перед нами — брелок. Молчаливый, как пульт от чёрта.
Григорий положил на него лапу.
— Ты точно готов?
Я молча смотрел в точку, за которой начинался хаос. Уставшие глаза, синяки как у студента в сессию, но спокойствие абсолютное.
— Я не хочу победы. Я хочу, чтобы это закончилось.
Кот не шевелился. Потом медленно кивнул.
— Тогда слушай.
И заговорил. Не как кот. Не как друг.
А как существо древнее, как инструкция к Windows XP, которая тысячу лет лежала в пыли и дождалась часа.
И вот тут Григорий перешёл грань обычного кота. В его голосе было что-то чужое, будто он подключился напрямую к какому-то невидимому космическому интернету — тому, в котором нет ни вай-фая, ни логики.
— Мы начнём не с угроз. Не с шантажа. «И даже не с откровений», —сказал он. — Мы начнём с того, что впервые признаем, что всё понимаем.
Я нахмурился.
— Что понимаем?
— Что Пайка. Что Бобик. Что этот весь мир с его кнопками, славой, логикой и абсурдом — он предсказуемый. Все ждут, что ты или сбежишь и спрячешься, или будешь шантажировать Пайку, или выкатишь великое разоблачение, как она стала популярной и за счет чего.
Григорий подошёл ближе. Его тень на стене казалась гораздо больше, чем можно было ожидать от существа весом уже в пять с половиной килограмм.
— А мы придём — и предложим им нечто невозможное. Предложим понять друг друга.
Я усмехнулся, чуть зло:
— То есть просто поговорим? Дипломатия и доброта?
— Нет. Просто. Поговорим. — Кот посмотрел прямо в глаза. — На равных. Без кнопки в руке. Без плана в рукаве. Без страха. Это их сломает.
Наступила тишина. Даже трубы в подвале прекратили булькать, будто подслушивали.
— И как ты видишь это? — спросил у него я. — Мы приходим,
