да вот только с собой в Маринбург ее не захватила, оставила в имении. Да и метод-то спорный, не всегда работает, нужно тонкий слух иметь.
Постепенно, впрочем, разговоры, к большому облегчению Даши, стали перетекать и на другие предметы, не связанные с нынешним происшествием. Но когда капитан общался с другим офицером, молодым белокурым поручиком, и проскочила фамилия Вельского, Даша невольно подошла и прислушалась.
— А мне жаль парня все-таки, — произнес капитан, покачав головой.
— А вы его знали? — спросила Даша.
Капитан немного смутился. Видимо, задумался о том, не обидит ли Дашу, рассказывая о человеке, которого она застрелила.
— Знал, конечно, — признался он неохотно. — Я ж его соседом был по имению, и с батюшкой его хорошо знаком. Почтенный старик — должно быть, убит сейчас горем…
Он снова взглянул на Дашу и поперхнулся. Кажется, задумался о том, как бы увести сейчас разговор на менее скользкую тему.
— Так вы, стало быть, знаете, из-за чего они со Стужевым поссорились? — спросил его поручик, и Даша благодарно ему улыбнулась.
— Конечно… я, можно сказать, был свидетелем. Вельский еще тогда ведь хотел вызвать Стужева, меня в секунданты звал, да я отговорил.
— В самом деле? — спросила Даша.
Капитан взглянул на нее с улыбкой.
— Ну да. А вам, конечно же, все про господина Стужева интересно.
Даша смутилась и приготовилась сказать ему что-нибудь едкое. Например, про висячие усы. И мысленно уже выбирая, кого позовет секундантом.
— Ну, не обижайтесь, — произнес капитан мягко. — Это я так, мы здесь люди грубого помола. Но историю я эту и впрямь знаю из первых рук. И по мне, так вышла она из-за ерунды. Не стоило Вельскому так обижаться. Я ему это тогда прямо сказал: застрелит тебя этот франт и будет еще кругом прав, а над тобой же все потешаться будут.
— Потешаться? — переспросила Даша, удивленная его тоном. — Но над чем же здесь потешаться?
Она все еще считала поступок Вельского бесчестным, но в глубине души отдавала ему справедливость. Полагала, что он имел такое же право мстить Стужеву, как и она.
— Ну как же… — проговорил капитан. — История-то и впрямь была нехорошая. Этот Вельский ухаживал за Наденькой Суриковой, и все понимали с чего бы. Она-то была собой вовсе не красавица, но единственная дочь у родителей, наследница большого имения. А у Вельского дела были очень расстроены. Ну и… дело ясное. Обложил он ее со всех сторон, комплименты отвешивал, стишки ей отправлял, перед родителями ее тоже мелким бесом рассыпался. Отец-то ее быстро понял эту проделку, хотел отказать, но дочка, говорят, его уговорила. В общем, дело шло к свадьбе. А тут явился Стужев, взглянул на нее пару раз, ну она и растаяла. Легкомысленная очень девица, чего греха таить.
— Но ведь Стужев увез эту девушку, разве нет? — спросила Даша.
— Увез? — переспросил капитан. — Да на кой черт она бы ему сдалась. Он, я уверен, и не думал об этом. Просто вскружил походя девице голову да и уехал себе обратно в Маринбург. А она до того влюбилась, что уже видеть не могла жениха, так у них помолвка и расстроилась. Ну а Вельский… Всевышний ему судья. Конечно, понять его можно. Самолюбие у него взыграло да и приданое из рук ушло — это всегда обидно. Вот он и стал искать, как бы Стужеву отомстить. Я-то его отговаривал, а оно вон как вышло.
— То есть вы точно знаете, что Стужев эту Надю не увозил? И она не умерла?
— Разумеется. — Капитан пожал плечами. — Кто вам это сказал? Никуда не увозил, она все там же, в своем имении под Сорвиполем живет. Теперь уж замуж вышла и, сказывали мне, пополнение в их семействе грядет. Я же говорю, легкомысленная девица. Ну то есть не девица уж, конечно. А это вам что же, Вельский наговорил? Ну так я же говорю, зол он очень был на Стужева-то. Не всему верьте, что в Маринбурге-то говорится, госпожа юнкер.
— Это вы верно сказали, — прибавил с серьезным видом молодой поручик. — Со мной вот однажды случилась такая история…
И он начал что-то рассказывать о девушке, с которой познакомился в Маринбурге год назад, когда только сюда приехал, и о том, что та имела незаслуженно плохую репутацию.
Даша слушала его вполуха, а сама в это время думала о том, как обманчиво все кругом и как мало тех, на кого можно положиться.
Автор трактата «О войне вообще» называл подобное положение вещей «туманом войны». Командир в бою все время должен принимать важные решения, но у него почти никогда нет четких сведений. Где противник? Какова его численность? Куда он движется? Одолевают его наши силы или терпят поражение?
Все вокруг словно покрыто туманом, но твоя жизнь и жизни всех твоих подчиненных зависят от того, сумеешь ли ты в этом тумане разглядеть смутные очертания истины. Не обманет ли тебя противник? И не обманешь ли ты сам себя, полагаясь на миражи?
Но оказалось, что точно таким же образом дело обстоит не только на войне. Или правильнее было бы сказать, что здесь, в Маринбурге, прямо посреди бальных залов и светских гостиных идет точно такая же война. И на этой войне порой звучат выстрелы и гибнут люди. Ей ли теперь не знать?!
Даше остро захотелось сбежать отсюда, но она сразу поняла, что не может этого сделать, и укорила себя за малодушие. Бежать нельзя, пока война не окончена. У нее есть цель, и она своей цели добьется так или иначе. Всякий же, кто захочет ей помешать, узнает, каково это — иметь дело с Дарьей Булавиной. Вот этот юнкер уже узнал, а до него узнал Вельский, пусть даже он и не подозревал, что перешел дорогу своему секунданту.
Даша отошла к окну штабного корпуса и, глядя в грязноватое стекло, поправила мундир. Ей показалось, что само лицо ее изменилось, стало более решительным и… наверное, взрослым. Может быть, и новые товарищи станут воспринимать ее со временем как настоящего офицера?
Она обязательно добьется этого. Сразу после того, как разберется окончательно со своими чувствами и с человеком, ставшим их источником.
Глава пятнадцатая, в которой героиня витает в облаках
§ 316. Стрелять в воздух имеет право противник, стреляющий вторым.
§ 317. Противник, выстреливший первым в воздух, в случае если его противник не ответит на его выстрел или также выстрелит в воздух, считается уклонившимся от дуэли и подвергается всем законным последствиям такого
