class="p1">Кресло Даши стояло рядом с креслом штаб-ротмистра, и по взглядам, которыми время от времени обменивались присутствующие, Даша понимала, что они все интересуются, в каких именно отношениях она со Стужевым находится.
Ну и пусть интересуются! Они явились вместе, но, конечно же, ничего такого, откровенного, выходящего за светские рамки себе не позволяли.
— Я прочту кое-что… навеянное недавними событиями, — ответил поэт, улыбнувшись.
Он поднялся из кресла и начал читать. Чтецом он был мастерским: может быть, даже не менее талантливым, чем, собственно, сочинителем. Заложив пальцы за борт полурасстегнутого фрака и слегка откинув голову назад, он заговорил отлично поставленным голосом, так что казалось, будто стихи льются из него сами собой, будто он их придумывает на ходу, и для него это столь же естественно, как для птицы — ее песня.
Стихи, конечно, были о дуэлях. О том, что именно готовность отдать за свои убеждения жизнь — свою или чужую — делает человека истинным аристократом. О том, что только острие шпаги и пистолетное дуло выявляют истинное лицо человека, срывая с него все разноцветные покрывала, которыми он украшает себя в обычной жизни. И, конечно, о том, что нет занятия, более подходящего для воина, когда он не на войне.
Заканчивалось стихотворение тем, что главная причина, почему дуэли еще существуют и будут существовать вечно, в том, что в мире не переведутся «мужчины, которым совестно таскаться по судам»[1]. Даша на финали слегка поморщилась. Ее покоробило слово «мужчины».
Быстрицкий остановился и перевел дыхание, оглядывая собравшихся с видом акробата, только что преодолевшего пропасть в сотню шагов по натянутой проволоке.
Несколько секунд продолжалось всеобщее восхищенное молчание, нарушаемое лишь треском поленьев в камине. За окном в вихре кружились хлопья снега, похожие на вальсирующие пары.
— Неплохо, неплохо, — произнес Стужев, и Даша почувствовала: все присутствующие ждали, что скажет именно он. — Впрочем, мне кажется, что это все-таки не главное в дуэли. Дуэль существует не только поэтому, и даже не столько.
— А что же главное в дуэли? — спросила Даша.
Ей подумалось, что Стужев сейчас изложит ту же теорию, которую она слышала от него наедине. Что дуэль — это повод проверить, чего стоит человек на самом деле и есть ли у него в груди стальной сердечник. Но Стужев, к ее удивлению, ответил другое.
— Дуэль делает нас теми, кто мы есть, — проговорил Стужев. — Она возвышает дворянство не только над простолюдинами, но и над… да, черт возьми, над государством, над империей, над всем этим. Когда-то этой функцией обладало чародейство, сейчас же многие утратили чародейную силу, но не утратили достоинство! Не утратили древнее право решать конфликты, не прибегая к государевым людям. Нам не только совестно таскаться по судам, мы еще и понимаем, что, отдав имперским судьям право решать наши споры, мы низведем себя до плебса. Нас тогда раздавят, господа. Так выпьем же за то, чтобы мы не дали себя раздавить!
С этими словами он поднял бокал шампанского, который давно держал в руках. Лакей как раз налил всем, пока Быстрицкий читал.
Даша заметила, что некоторые из присутствующих пили с опаской, переглядываясь друг с другом. Она и сама понимала, что речи, которые ведет Стужев, могут навлечь на него беду. Но выпила без трепета, и глоток вышел вдвойне опьяняющим.
— Вы это, молодой человек, так говорите, — раздался от камина надтреснутый голос, — оттого, что вам никогда не приходилось участвовать в нежелательной дуэли.
Голос этот принадлежал отцу хозяина дома. Он единственный из присутствующих был человеком невоенным. Отставной чиновник, он был одет в сюртук и до сих пор наблюдал за беседой молодежи со снисходительной улыбкой. Это был почти совершенно поседевший мужчина с нездоровым желчным лицом. Должно быть, в жизни довольно раздражительный.
— Позвольте узнать, что же именно вы, ваше превосходительство, изволите называть «нежелательной дуэлью»? — спросил его Стужев. В его голосе слышалась насмешка, впрочем очень хорошо скрытая.
— Я изволю говорить вот о какой ситуации, — проговорил старик. — Представим, что однажды вам придется выбирать между честью и чем-то не менее важным для вас. Например, судьба поставит вас на барьер с вашим лучшим другом. И вы будете в точности знать, что друг ваш не будет стрелять в воздух. Что выберете вы?
Стужев хотел было что-то ответить, но Пириневский-старший не дал ему вставить и слова.
— Я знаю, что вы ответите, — проговорил он, все более раздражаясь, — что вы выберете честь. А даже если вы так не скажете… вы все равно ее выберете. Я много в жизни видел таких господ, как вы. Но вот что я вам скажу: однажды жизнь поставит вас в такую ситуацию, что вы скажете мысленно: «Будьте прокляты дуэли! Лучше бы император запретил их вовсе!»
— Не смею спорить с вашим жизненным опытом, — ответил Стужев, а Пириневский только зыркнул на него и отвернулся обратно к камину.
— Старик Пириневский так говорит, потому что сам в юности застрелил жениха своей сестры, — проговорил Стужев шепотом, когда остальная компания занялась каким-то другим разговором. — Причем говорят, что дело было нечисто, и ему тогда даже пришлось уйти с военной службы, дослуживал он уже в статском ведомстве.
— Мне жаль его, — ответила Даша, взглянув на мрачного старика по-иному.
— У каждого из нас на сердце есть свои мрачные тайны, — ответил Стужев, пожав плечами. — Думаю, не ошибусь, если скажу, что и вы — не исключение.
Даша вздрогнула и посмотрела на него.
— Вы имеете в виду нечто конкретное? — спросила она Стужева, слегка приподняв бровь.
В последнее время она сама себя не узнавала. Откуда в ней взялась эта легкость в обращении, и в особенности с мужчинами? Словно кто-то стоял у нее за плечом и подсказывал, как себя вести, как Фабини во время их занятий с зеркалом.
— Что вы, — ответил он с многозначительным выражением лица. — Разумеется, я ни на секунду не усомнюсь в вашей искренности. Но бывают ведь и такие тайны, которых человек сам о себе не знает. Мне отчего-то кажется, что у такой таинственной особы, как вы, они непременно должны быть.
— Если они и есть, — ответила Даша, — для вас же было бы лучше их не раскрывать.
— Почему же?
— Потому что тогда станет неинтересно. Вы же сами недавно жаловались мне, что никак не способны удовлетвориться женщиной, лишенной покрова тайны. К чему же лишать его меня? Нет, я не о себе беспокоюсь, но, срывая этот покров с каждой встречной девушки, как бы вам самим не оказаться в вечном одиночестве?
Стужев в ответ рассмеялся.
— Что это вы так озабочены
