Я не знаю, который сейчас час. Телефон давно забрали. Окна открываются только в верхней части, и те закрыты жалюзи. Мягкое лето осталось снаружи, в мире, где нет страха. Здесь — как в пекле: жарко и душно. Я сижу на краю дивана, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки.
Желудок урчит жутко громко: я от неожиданности чуть не вскрикиваю. Я даже не помню, когда ела в последний раз. Утром?
Меня больше никто и не думает кормить.
Когда они нашли Ольховского на полу — без сознания, с вывернутым лицом, с этой маской страха, которая прилипла к нему еще до падения, — обо мне просто забыли. Или не забыли. Просто вывели из ванной, толкнули в какую-то комнату и закрыли дверь. Заперли, как мешающий фактор. Меня пальцем не тронули — но ощущение, будто стерли изнутри.
В той комнате, где я ночевала прежде, остался острый стеклянный осколочек. Здесь, в новом помещении, — ничего. Пустая спальня. Белый комод с пустыми ящиками, пустой матрас на кровати, неработающий кондиционер под потолком. Ни стула, ни цветочка в горшке, ни-че-го. Здесь — глухо и безопасно. Безопасно для них.
Я сижу на диване, как сижу уже, наверное, второй час. В какой-то момент я перестаю различать, прошла ли минута или сорок. И все, что у меня есть — это безумная тишина. Нелепая, страшная, давящая.
И вдруг — шаги.
Резкие. Живые. Не такие, как у тех охранников, что ходят, как привидения, когда ни звука. Нет. Эти шаги — настоящие. Человеческие. Сильные. Раздраженные. Нетерпеливые.
Сердце начинает биться глухо, как кулак по деревянной крышке. Я сажусь ровнее. Жду. И все же не верю. Пока не слышу:
— Настя!
Проглатываю спазм в горле.
Этот голос... Нет! Не может быть! Я поднимаюсь, как во сне. Подхожу ближе к двери. Ручка дергается. С щелчком срабатывает электронный замок.
Он входит. Денис!
Настоящий. Не бред. Не воображение. В темной одежде, со свежей царапиной на щеке. И с таким выражением лица, которое я помню только по тем дням, когда мы теряли друг друга, но боялись признать это вслух.
— Ты... — начинаю я. И не могу договорить. Хочется провести пальцем по его подбородку, по губам. Не верю…
Он кивает. Не говорит ни слова, только подходит ближе и касается моей руки. Его ладонь горячая. Настоящая: я чувствую его прикосновение! Я точно не сошла с ума!
— Быстро. Один охранник на выходе, — шепчет он.
Я киваю. Ощущение — будто проваливается пол. Ноги ватные, но я иду. Не спрашиваю ни о чем, не задаю лишних вопросов. Просто готова идти следом. Делаю шаг и сталкиваюсь с незнакомым мужчиной: лысый, суровый. Скулы четко обозначены. Волевой подбородок. На лице читается уверенность и жестокость. Лысый коротко бросает:
— Главный готов, но у коридора — толстяк в броне. С пистолетом.
— Поняла, — отвечаю я почему-то первой.
Мы спускаемся. Денис идет чуть впереди, я за ним. Охранник появляется внезапно, будто вырастает из пола. С ходу, не задумываясь, поднимает пистолет.
— Назад! — кричит Денис, заслоняя меня.
Лысый бросается вперед. Они с охранником падают на пол, сцепившись. Перекатываются. Я вижу — лысому тяжело. Охранник, мощный, как шкаф, перехватывает его руку, наваливается сверху. Лицо человека, который пришел с Денисом, искажается — он теряет хватку. Дэн выхватывает пистолет, прицеливается… Нет, ему нельзя стрелять!
И тогда я понимаю, что нет ни времени, ни вариантов.
Бросаюсь обратно к пустой тумбочке, чтоб ее! Пусто. Ни вазы, ни даже пульта. Только короткий железный подсвечник на стене. Я рву его с креплений, ломаю ноготь. Больно-то кааак! Всхлипывая, возвращаюсь обратно! Подхожу и, сжав обеими руками подсвечник, бью охранника по затылку.
Удар — звонкий, хрустящий.
Мужик валится, медленно и неуклюже. Лысый отшатывается. Дышит тяжело, смотрит на меня.
— Быстро учишься, — хрипит он.
— Я способная, — уже отвечаю без эмоций.
Дэн смотрит на меня. Я не узнаю этого взгляда. Он совсем другой. О чем Денис думает, я не знаю.
На улице тепло и тихо. Воздух насыщен запахом хвои. Солнце уже село, но брусчатка еще горячая. В кронах деревьев шуршат поздние птицы. Слишком мирно для дома, из которого мы только что сбежали.
Мы садимся в машину. Внутри прохладно. Окна затемнены. Двигатель гудит, мы плавно выезжаем с парковки на асфальтовую дорожку.
— Ты приехал... — срывается с губ.
Он не сразу отвечает.
— Обещал же. Если бы ты исчезла, а я ничего не сделал... я бы не смог с этим жить.
Он не смотрит на меня. Только на дорогу. Держит руль крепко. Очень крепко.
И я чувствую — впервые за все это время — я больше не боюсь.
ДЕНИС
Мы решаем перекантоваться в квартире, которую нашли через Огнева. «Безопасную хату». Скромная двушка на последнем этаже кирпичной пятиэтажки, окна выходят на заросший двор. Там, во дворе, сушатся чужие простыни и мяукает чужой кот, как будто за эти дни наш мир не перевернулся.
Настя спит в комнате. Просто легла и вырубилась, не переодевшись, не спросив, где полотенце или вода. Как будто кто-то выключил ее изнутри. И я понимаю — это не слабость. Это то, что бывает после предельного напряжения. Когда ты все выдержал. А потом — не нужно больше. Просто наступает время пополнить резерв.
Огнев молча заваривает кофе. Садится на табурет, протягивает мне чашку.
— Ты не поверишь, кто привез мэра в клинику, — говорит он. — Частная реанимация. Выкуплена его партнерами еще три года назад. Медкарты — фальшивые. Фиктивный диагноз: острое нарушение мозгового кровообращения.
— Инсульт?
— Не настоящий, но документы уже вброшены в реестр. Типичная отмазка: больной, ни в чем не виноват, следствие мешает лечению.
— Я понял, — реагирую медленно. Мои силы тоже на исходе. Подношу чашку к губам, жадно делаю глоток.
Огнев смотрит на меня внимательно.
— У него за дверью три охранника с лицензиями службы охраны. И еще — адвокат, который связывается напрямую с прокурором округа. Мы туда не сунемся.
— Я и не собирался, — отмахиваюсь. — Мы зайдем с другой стороны.
Он понимает. И улыбается.
***
В квартире темно. Только экран ноутбука светит на лицо Насти. Она проснулась — сама. И теперь сидит, скрестив ноги, сосредоточенно перебирает видеофайлы. Руки дрожат чуть заметно, но движения четкие. Она снова в себе. И я тоже. Почти.
— Вот, — торжественно произносит она. — Здесь видно, как охранник хватает меня за плечо. Вот, как я говорю «Пустите». Вот — как он блокирует дверь. И вот — когда я остаюсь в комнате одна. Секунды, Денис. Но в этих секундах — вся правда.
— Ты хочешь выложить?
— Прямо в ленту. С подписью: «Мэр города. Режим — насилие». Без лишних каналов, без блогеров, без вездесущих журналистов. Пусть сразу видят. Пусть комментируют. Пусть горит.
Она смотрит на меня. Впервые — прямо. Без страха, без маски. Нам не удалось забрать себе все записи. Людям Ольховского — не удалось все подчистить.
— За это растопчут, — подмечаю я. — Ты это понимаешь?
— Да. И пусть. Только я теперь не одна. Верно?
Я не отвечаю. Просто касаюсь ее плеча. Решительно. Крепко. Чтобы знала: да. Не одна.
Через три часа видео уже разлетается по всем лентам. Без монтажа, без эффектов. Просто правда. Запертая женщина, крики за кадром, охрана, блокирующая двери. Видно… много чего видно. Настя нарезала материал умело: ничего лишнего, только то, что невозможно не почувствовать кожей.
Комментариев — тысячи. Подписки летят. Каналы, которые два дня назад молчали, теперь визжат как резаные. Берестовский судорожно строчит опровержение: «Дезинформация», «Монтаж», «Провокация». Но поздно. Видео говорит громче.
Ольховский все еще лежит в палате с белыми шторами и фарфоровыми стаканами. Огнев говорит, мэру приносят фруктовые пюре и ставят капельницы с витаминами. Он — «тяжелый пациент». Его никто не может допросить. К нему никого не пускают. Но перед его глазами — экраны. На которых крутится наше видео. И комментарии. И цитаты. И он знает, что уже не контролирует ничего.
