— Что теперь? — спрашивает Настя, когда мы остаемся вдвоем. Она стоит у окна, опершись ладонями на подоконник, спина напряженная. Я не вижу ее лица, но чувствую: ей нужно больше, чем просто план. Ей нужна точка опоры.
— Теперь он будет договариваться. Но он уже проиграл. Он не выдержала правды. Теперь каждый его шаг будет только слабее.
Она поворачивается ко мне. Глаза уставшие, но ясные. Ни дрожи, ни покорности. В них — сила, которую я, кажется, потерял когда-то. И которую так хотел вернуть.
— А ты? — спрашивает она. — Ты не боишься, что я все сломаю? Что на этот раз я не выдержу и уйду?
Этот разговор когда-то должен состояться. Почему не сейчас?
Я подхожу ближе. Настолько близко, что чувствую, как от ее кожи поднимается тепло. Мы стоим почти впритык. Но не касаемся.
— Боюсь, — честно говорю я. — И не только тебя. Себя тоже. Потому что когда ты ушла — все рухнуло. Я делал вид, что живу, но это было не так. Без тебя… я перестал быть собой.
Ее подбородок дрожит. Она поджимает губы, как будто держит себя, чтобы не расплакаться или не закричать. А может — чтобы не сказать лишнего.
— Я так злилась на тебя, Денис, — шепчет она. — За то, что ты меня не слышал. За то, что я с тобой задыхалась. А без тебя — умирала. За то, что не кричала. Что не умела просить. Я просто... ушла. И стало пусто.
Касаюсь ее руки. Осторожно. Пальцы дрожат — у нее, у меня — у обоих.
— Мы оба виноваты, — роняю. — Но мы вместе. И знаешь, я не хочу больше терять нас. Ни через страх, ни через гордость, ни через ложь.
Настя медленно кивает. Потом делает шаг ближе — короткий, но такой, будто шагнула в пропасть. Обнимает меня. Сначала робко, как будто не уверена, что имеет на это право. Потом — крепче. И это значит больше слов.
Я чувствую, как ее тело прижимается ко мне, как лицо касается моей груди. И я просто держу ее. Держу крепко, будто это — единственное, что удерживает нас обоих на поверхности.
— Не отпускай меня, — просит она шепотом. — Даже если я начну снова сомневаться. Даже если стану резкой, злой, молчаливой. Не отпускай.
— Я не отпущу, — обещаю. — Даже если ты оттолкнешь. Даже если скажешь «уйди». Я знаю твои глаза. Я знаю, где ты настоящая.
Она поднимает лицо, а я опускаю голову. Наши лбы почти соприкасаются.
И я понимаю — мы уже не на том берегу, где были.
Мы уже переплыли. Вместе.
Я опускаю ее на диван, нависая. Молча. Как будто так и должно быть. Как будто не было ни месяцев отчуждения, ни боли, ни страха.
Не двигаюсь. Только провожу пальцами по ее волосам. Она не говорит. И мне не нужно ничего больше.
За окном ночь. Этот день остается в прошлом. А у нас впереди — будущее.
Глава 35
АНАСТАСИЯ
Я смотрю на экран ноутбука, будто он способен дать ответ. Пальцы снова и снова щелкают по клавишам, но неважно, что я делаю — читаю или просто отгоняю дрожь. Все утро ощущение, будто воздух заряжен — неоном, напряжением, тревогой. Как перед взрывом. Только он — не в воздухе. Он в эфире.
На главной странице новостного портала появляется анонс:
Берестовский даст брифинг в 13:00. Комментарии по резонансному делу.
Брифинг. Не допрос. Не признание. А красивая постановка, снятая в два ракурса, с мягким светом и готовыми вопросами.
Я выключаю экран. Просто хлопаю крышкой. И сижу. Не потому, что не знаю, что делать. А потому, что не хочу, чтобы этот день начинался.
— У него готова легенда, — говорит Денис. Он прислоняется к стене, скрестив руки на груди. В футболке, с небритым подбородком, но глаза острые. Внимательные.
— Что за легенда?
— Что ты срежиссировала спектакль. Что видео — фейк. Что Ольховский — тяжелый больной, которого опорочили ради пиара. И кто-то неизвестный хочет сместить с должности.
Я киваю. Без удивления.
— Значит, будут гнуть линию про «не так поняла». Скажут: «женщина не разобралась», «нервная реакция», «интерпретировала действия охраны как угрозу».
Делаю вдох. Медленно.
— Я столько лет работаю с этим, Денис. Я видела, как можно умело перевести любой крик во «вспышку тревожности». Как стирают грань между криком боли и холодным расчетом. Теперь они сделают это со мной. Прямо в прямом эфире.
— Им плевать, — говорит он. — Главное — чтобы ты перестала быть опасной. Для них.
— А я не перестану. Не на этот раз.
Он подходит ближе. Кладет ладонь мне на плечо. Его прикосновение — не утешение. Это поддержка.
И я чувствую, как внутри собирается что‑то сильное. Не злость. Не страх. Воля.
В гостиной, на подоконнике, лежит телефон. Денис роняет краткое:
— Мне позвонить.
И выходит на балкон. Но я могу расслышать, как он говорит — глухо, сдержанно:
— Никит. Подготовь записи. Все, что у нас по Ольховскому. Все, что собирали: тендеры, подставные счета, все. Сегодня это должно выйти основное видео. Да. Сегодня.
Пауза.
— Какая «и так волна»? Мы не выжидаем, мы добиваем. Я не хочу, чтобы Настя осталась одна в этом. Все, Никит. Это не дискуссионный вопрос.
Дальше я ничего не слышу.
Он возвращается, как будто и не уходил. Я вижу по лицу: разговор не прошел гладко.
— Он… что?
— Пытается уговорить подождать. Мол, «информационный фон перегрет», «можно перегнуть», — Денис мотает головой. — Я его не узнаю. Он всегда был хищником. А теперь… осторожничает.
— Струсил?
— Может, просто считает себя умнее. Но если не выложит — выложу сам.
В тринадцать ноль-ноль Берестовский появляется в эфире, как и обещал. Строгий костюм, мягкий голос, глаза — лучатся радостью. Улыбка по отработанному лекалу. Камера скользит по залу, фокусируясь на доверчивых лицах приглашенных. Не журналисты — статисты.
Он говорит, что глубоко возмущен фейками, которые «дестабилизируют обстановку». Что клевета — это не свобода слова, а удар по социальному равновесию. Что он «не станет комментировать постановку, достойную дешевого сериала».
Меня трясет. Медленно, изнутри.
— Тебе лучше не смотреть, — говорит Денис.
— Нет. Я должна.
На экране — кадры из нашего видео, но с фильтром, искаженной резкостью. Подают их как «реконструкцию». Он называет меня по имени — вежливо, с печалью. «Анастасия пережила сложный развод. Иногда личная боль мешает человеку объективно воспринимать действительность».
Я выключаю ноутбук. Резко.
— Если бы я промолчала — они бы все равно меня задавили. А теперь говорю громко. Посмотрим кто кого.
— Но теперь ты не одна, — отвечает Денис. — Им нас не одолеть.
Я смотрю на него. И в какой‑то момент понимаю — он говорит это не потому, что так надо. Он это знает. Столько нежного тепла в его взгляде. Я доверяю Дэну как себе.
Некоторое время мерю шагами комнату.
— Насть… — начинает Дэн.
— Я не буду ждать. Мне нечего ждать, — заявляю ровно и направляюсь к дивану.
Тянусь к ноутбуку. У меня здесь много чего: исходники, таймкоды, записи с камер, раздобытые людьми Огнева, пригодились. Все, что не вошло в первую публикацию, войдет во вторую. Все, что я считала неважным. Теперь — важно все.
Через пару часов я сажусь напротив камеры. Чуть макияжа. Простая серая майка. Волосы собраны в аккуратный пучок. На лице — ни гнева, ни слез. Только ясность.
— Меня зовут Анастасия Багрова. Я — журналистка и телепродюсер. Меня удерживали в закрытой комнате. Мне не позволяли выйти. Я не хочу, чтобы об этом кто‑то рассуждал вместо меня. Я расскажу сама.
Пауза.
— Я не фейк. Я — человек. Женщина, которая не обязана быть удобной. И если вы считаете, что людьми можно распоряжаться против их воли — то, возможно, вы просто забыли, что мы тоже умеем говорить.
Еще пауза. Мягкая. Взгляд в камеру. Прямо. Ровно. Без театра.
— Я не провокатор. Я — пострадавшая…
Моя речь звучит размеренно и уверено.
Видео уходит в эфир ближе к вечеру.
Через десять минут его уже цитируют в федеральных пабликах. Через двадцать — приходит первая СМС от старой коллеги: «Ты понимаешь, что ты сделала?» Через сорок — звонок от знакомого продюсера: «Мы с тобой. Дашь интервью?»
