class="p1">— Начальника военкомата, куда вы призывались, несколько месяцев назад арестовали. В пояснительной записке, что прикрепили к протоколу его допроса, отмечается некая связь с тем самым «Зеркалом». Отмечается, что вы, Александр, можете быть «спящим агентом возможностей». Что бы это ни значило. Быть, и даже не подозревать об этом.
— За то, что вы сделали, — проговорил я, совершенно не удивившись новой информации, — вам грозит уголовный срок.
— Никто не знает, что я смотрела, — ответила она, немного погодя. Потом глянула на меня. — Надеюсь, что и не узнает.
— Не узнают, — подтвердил я.
Некоторое время мы ехали молча. Лида выглядела так, будто хотела сказать еще что-то, но постоянно не решалась. Я же спокойно обдумывал новые обстоятельства.
Вряд ли кто-то, кто спланировал все наше с Сашей участие в «Зеркале», беспокоился о личностях «агентов возможностей». Им совершенно неважно было, кто именно им станет — я или кто-то другой. Возможно, им нужны были близнецы. Возможно, просто братья, связанные крепкими кровными узами. Но, признаться, я посчитал, что все это не так важно. Главный вопрос заключался в том: что от нас хотели. Или хотят.
Призывников, отобранных в погонные войска, проверяют хорошо. Вербовка такого человека заранее просто невозможна. А это значит, начало процессу вербовки положило именно наше разделение. А ее окончанием станет событие, когда один из нас окажется в беде, а второго настоятельно попросят что-то сделать взамен на спасение первого. И так как этого еще явно не произошло — время еще есть.
К тому же, с точностью нельзя было сказать, станут ли люди, связанные с ЦРУ или ISI, «просить» меня или Сашу о чем-то. Если дело связано с «Пересмешником» — то возможно, что нет. Но даже это обстоятельство не повод расслабляться. Чуйка подсказывала мне, что главное испытание еще впереди.
— Зачем вы пошли на такой риск? — спросил я, когда Лида повернула к привокзальной площади. — Ради чего?
— Я не профессионально себя повела, — ответила она, только после того как припарковала машину в свободном кармане, — и по отношению к вам тоже. Я… я не должна была рассказывать Орлову… Вы… Вы ведь выполнили свою часть уговора. А я…
Я вздохнул. Взялся за крючок открытия двери. Щелкнул им и со скрипом открыл дверь. Девушка все это время не сводила с меня глаз.
— Вы не должны мучать себя чувством вины, — сказал я. — Во-первых — в этом нет никакого смысла. Во-вторых — то дело давно минувших дней. Прощайте, Лида.
Я вышел из машины, щёлкнул дверцей.
Уже было пора — через десять минут ее поезд.
Я собирался уже идти на перрон, но услышал с другой стороны машины и второй щелчок.
Обернулся. Лида тоже вышла. Закрыла свою дверь и стояла, поправляя ремень кителя. Смотрела не на меня, а куда-то поверх крыши вокзала.
Вокзал гудел, как растревоженный улей. Приятно пахло мокрым после ночного дождя асфальтом. Тянуло угольной пылью. Откуда-то доносились приятные запахи жареного мяса и печеных пирожков.
— Лейтенант? — спросил я.
Она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах не было ни служебной строгости, ни холодности, что была в конспиративной квартире. В них тускло поблескивала усталость. И что-то еще. Более хрупкое.
— Я… Я солгала вам, — проговорила она тихо, но отчётливо, еще не крича, но пересиливая голосом шум толпы на привокзальной площади. — Не могу так оставить. Две минуты. Хочу сказать правду.
Я вздохнул. Кивнул на угол здания, подальше от основного потока людей. Мы отошли туда. Она шла рядом, не глядя по сторонам, заложив руки за спину — офицерская привычка.
— Мой перевод — это не просто перевод, — начала она сразу, без предисловий. Голос у нее был ровный, но лился натужно, будто она заставляла себя говорить. — Мне… рекомендовали сменить обстановку. После истории с Орловым ко мне есть вопросы.
Она вынула руки из-за спины и положила их на подол юбки. Стала неловко теребить собственные пальцы, будто бы не осмеливаясь поднять на меня взгляд.
— Я испортила карьеру, пытаясь ее сделать, — продолжала она и наконец подняла взгляд. Глаза ее внезапно заблестели. — Вот и вся ирония. Анекдот, да?
Я промолчал. Ждал, к чему она ведет.
— Я завидую ей, — ее голос стал чуть тише. Она снова отвела взгляд, на этот раз на ржавые рельсы, уходящие в дымку. — Ведь вы здесь из-за нее? Вы обмолвились, что обручены.
— Это не имеет отношения к нашим делам, Лида, — сказал я спокойно.
— Я понимаю-понимаю… — поторопилась ответить она. — Но завидую. Вы… От вас исходит такая внутренняя сила, Саша. Кажется… Кажется, ничто на свете не может вас сломить… И… Признаюсь, я редко, очень редко встречаю таких людей, как вы. Особенно в вашем возрасте… И…
Внезапно девушка недоговорила. Только отвернулась и принялась утирать мокрые глаза.
Я молчал.
Потом она резко сунула руку в карман кителя и достала маленький, сложенный вчетверо листок. Протянула мне. Я взял. Бумага желтоватая — видимо, оторванный уголок тетрадного листа.
— Имя офицера, которому передали ваше дело. Я подслушала, когда Орлов жаловался кому-то по телефону, — отчеканила она, пытаясь унять собственный голос. — Возможно. Возможно, это убережет вас в будущем…
Я сунул листок во внутренний карман гимнастерки. Кивнул.
— Спасибо, Лида, — сказал я. — Считайте, мы квиты.
Она хотела что-то ответить, но в этот момент я увидел ее.
Наташу.
Она вышла из потока пассажиров и замерла под ступенями. Улыбка застыла у нее на лице. Она была в голубом, по-весеннему ярком платье и коротеньком жакете.
Наташа увидела меня в парадной форме, и ее глаза засветились такой чистой, неподдельной радостью, что у меня кольнуло под ложечкой. Но этот свет погас в долю секунды, как перегоревшая лампочка.
Ее взгляд перескочил на Лиду. На ее парадный китель КГБ, на ее собранную, строгую фигуру, на то небольшое расстояние между нами, которое казалось интимным из-за серьезности наших лиц.
Я увидел, как губы Наташи дрогнули. Как улыбка стала натянутой, формальной. Как она сделала шаг, потом еще один, уже медленнее. Она подходила, и я буквально чувствовал, как по ее щекам ползет незримая краска смущения, а в глазах закипает очевидный вопрос: «Кто это?»
Лида, опытный оперативник, среагировала мгновенно. Ее взгляд скользнул по Наташе, и я видел, как в ее глазах что-то щелкнуло — не профессиональная оценка, а быстрое, почти женское понимание.
Понимание чужой боли, которую она сама невольно причинила. Все ее внутреннее напряжение, вся важность момента разбились об простую, как мир, ревность.
Лида выпрямилась так резко, словно по команде «Смирно». Ее лицо стало каменным, непроницаемым.
— Все, товарищ прапорщик, — ее голос прозвучал громко,
