приходило. Но наступало оно лишь тогда, когда правда эта становилась настолько давней, что уже не могла ранить её. И это всех устраивало. Даже её.
— Очень приятно, — Искандаров сделал небольшой, почти старомодный поклон. Он не стал пытаться пожать ей руку, и это было правильно. — Он рассказывал мне о вас при нашей последней встрече. Очень рад познакомиться.
Наташа зарумянилась, смущенно улыбнулась.
— Здравствуйте. А он мне о вас… почти ничего не писал, — она бросила на меня быстрый, укоризненный взгляд.
— И правильно делал! — Искандаров снова рассмеялся, и этот смех был чуть громче, чем требовала ситуация. — Скучная я личность, бумажная крыса. В отличие от него. — Он кивнул в мою сторону, и в его глазах промелькнуло нечто вроде горькой гордости. — Этот, бывало, такое вытворял, что мы, штабные, только ахали. Но знаешь что, Саш? Того каравансарая я, наверное, никогда не забуду. Ох как мы тогда от «Аистов» улепетывали. Уж я всего уже и не помню. Но по словам знакомых мне ребят — было весело.
Он говорил весело, непринужденно, как о забавном приключении. Но в словах этих была конкретика, которую не знал никто, кроме своих. Наташа ахнула, её глаза расширились.
— Какого каравансарая? Каких аистов? Саша, ты ни слова…
— Рустам Булатович любит приукрасить, — вставил быстро я, ледяной тон моего голоса должен был просигналить Искандарову, что не стоит говорить лишнего. — Обычная служба. Все через это проходили.
Искандаров поймал мой взгляд. На долю секунды его улыбка дрогнула. Он будто спохватился.
— Ну да, ну да, обычная, — поспешно согласился он, делая вид, что смотрит на проезжающий автобус. Но я видел, как его глаза, эти серые «пуговицы», на мгновение сфокусировались не на автобусе, а на милиционере, неспешно обходившем стоянку такси. Разведчик, казалось, быстро, профессионально оценивал окружающую обстановку. А главное — почти несознательно. Автоматизм. Не выключаемый. Или, по крайней мере, действующий во время оперативной работы.
— А вы надолго в Алма-Ате, Рустам Булатович? — спросила Наташа, пытаясь сменить тему, но её взгляд был полон вопросов ко мне.
— Командировочка, — махнул рукой Искандаров, поворачиваясь к нам. Его движения были плавными, экономичными. Ничего лишнего. — В филиал нашего… учебного заведения. Кадры готовим для работы за рубежом, понимаешь ли. Скукота — бумаги, характеристики, согласования. Но хоть из Москвы вырвался. Дышу воздухом, вспоминаю, как сам когда-то… — он снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был сложнее. И походил на тот, каким он смотрел на меня в комнатушке пограничной заставы «Шамабад». Когда просил об «Услуге». Когда благодарил за спасение свое и своей дочери Амины. Была в нем, в этом взгляде, какая-то усталая тяжесть.
— Как, кстати, дочка ваша, Амина? — спросил я, чтобы перебить ход его мыслей. — Устроилась тут, в Союзе?
Его лицо на миг стало абсолютно непроницаемым. Я удивился, с какой легкостью этот человек меняет эмоциональный окрас собственного лица. Но, конечно, своего удивления я, привычным делом, не выдал.
— Спасибо, Саша. Она еще ребенок. А у детей все плохое быстро забывается. Сейчас в «Артеке», представляешь? Путевку выбили. — Он улыбнулся, но уголки его глаз не сморщились. Улыбка, казалось, не дошла до них.
Я поймал себя на мысли: «Артек». Конец апреля. Лагерь только-только готовится к летнему сезону. Эта странная нестыковка заставила меня немного насторожиться. Хотя сам до конца не понял — была ли это обоснованная настороженность или выработавшаяся за долгие годы службы инстинктивная реакция на странности в поведении окружающих.
— Ой, как здорово! — воскликнула Наташа. — «Артек»! Это же мечта любого школьника!
— Да уж, — кивнул Искандаров, и его рука в перчатке непроизвольно потянулась поправить несуществующий галстук. — Там сейчас, наверное, целая куча инструкций по технике безопасности. Вплоть до того, как суп в столовой правильно есть, чтобы не подавиться. — Он засмеялся.
Эта его реплика о деталях показалась мне несколько неловкой. Такой, будто бы Искандаров понял, что прокололся в собственной легенде, и попытался сгладить этот нюанс. Отвлечь слушателей на эти странные детали о лагере. Выставить свой прокол шутливым и незначительным. Таким, на который не стоит лишний раз обращать внимание.
«Уймись, Паша, — проскользнула в голове быстрая, как пуля, мысль. — Это же Искандаров. Человек, с которым ты всего на несколько дней сожрал столько пудов соли, что некоторым и на две жизни хватит. Перестань ждать подвоха. Твоя профдеформация тут не к месту. Праздники на носу, ты увиделся с Наташей за столько времени. Да еще и со старым боевым товарищем. Расслабься».
«Он работает в КГБ, — не унималась упрямая чуйка, — он офицер КГБ, Селихов. Будь начеку и держи ухо востро».
Солнце било в глаза, отражаясь от лобовых стекол «жигулей» и «волг», выстроившихся в очередь к вокзалу. Воздух был густым, тёплым, наполненным пыльцой с цветущих где-то за городом яблонь и сладковатым дымком от жаровни с шаурмой. Пахло весной, асфальтом и предвкушением праздника. Над площадью, на тросах, уже висели гирлянды из красных флажков, и рабочие, стоя на стремянках, покрикивали что-то друг другу, закрепляя растяжку с привычной надписью «МИР! ТРУД! МАЙ!».
Мы зашагали медленно, бесцельно, вдоль ограды вокзала. Стали болтать обо всём и ни о чём.
Я был между ними. Наташа — живая, теплая, из мира, где есть мороженое, свидания и планы на завтра. Искандаров — из другого мира. Мира теней и долга перед Родиной. Эта их странная, несовместимая энергетика, которая сейчас клубилась вокруг нас, густая и невидимая, казалась не могла смешаться. И всё же смешивалась, отражаясь в душе чем-то тревожным. Странным.
— Так ты, говоришь, значит, завтра уже едешь? — спросил Искандаров, и в его голосе прозвучала неподдельная, казалось бы, озабоченность.
— Ночным поездом, — кивнул я.
— На новое место? — Он задавал вопросы, на которые, как ему должно было быть известно, я не стал бы отвечать при Наташе.
— На новую заставу, — уклончиво сказал я. — Четвертая мангруппа.
— А, понимаю, — он кивнул, и его взгляд снова убежал в сторону, скользнул по лицам прохожих, по окнам верхних этажей. Да так, будто бы Искандаров ожидал увидеть там скрытую слежку. Даже здесь, в мирной толпе, майор не мог отключить свои инстинкты. Или не хотел.
Наташа что-то говорила о своей подруге в мединституте, о том, как та устроила её в общежитие. Я кивал, улыбался, но всё моё внимание было приковано к человеку слева. К тому, как он дышит. Как держит спину. Как его перчатки, светлым пятном, мелькают в такт шагам.
И тогда, когда Наташа на секунду замолчала, Искандаров сказал тише, почти для меня одного:
— Наливкина не видел здесь, случайно? Майора?
Вопрос прозвучал как бы между прочим. Но
