Я расстегнул пуговицу, засунул два пальца и извлёк её.
Это была открытка. Уже не белая, а скорее серая, со сгибами, которые стали мягкими и жилистыми, как старые вены. Я развернул её, прикрыв ладонью от любопытных взглядов. На одной стороне — яркий рисунок: полная красных яблок ветвь на фоне гор, а рядом надпись: «Алма-Ата. Столица Казахской ССР».
Но меня интересовала обратная, покрытая красивым, аккуратным почерком отличницы сторона.
«Саш, ты только посмотри, какие яблочки! Совсем такие же, наверное, будут расти в садах в этом году. В тех самых, у которых мы гуляли вечером, когда ты вымазал мне нос мороженым. Помнишь? Я до сих пор платье отстирать не могу, там след остался. Зато смеялась я до слёз, и ты смеялся. А у тебя, оказывается, ямочка на щеке, когда ты смеёшься. Я и не замечала, ведь смеёшься ты очень редко. Я теперь буду специально тебя смешить, чтобы её увидеть. Не прячь, она милая. И вообще, не прячься. Возвращайся, обязательно. Целым. Иначе кто же будет ремонтировать мне новые туфли? Люблю. Твоя Наташка».
Я прочитал это в десятый, а может, в сотый раз. И каждый раз в груди происходило одно и то же: короткая, острая вспышка тепла, будто глотнул крепкого чаю. Спустя секунду она, эта вспышка, волной тепла прокатится по всему телу так, что заколет в кончиках пальцев. Приятно заколет.
Я вспомнил тот самый вечер. Не сады, а маленький сквер у театра. Она в новых босоножках на каблуке, который сломался о мостовую. Тогда я, используя перочинный нож и её же заколку, пытался приладить каблук на место. А она сидела на скамейке, поджав под себя ногу, смеялась. Не над ситуацией, а над моим излишне серьёзным и сосредоточенным лицом.
— Да брось ты это дело, Саша! — хохотала она тогда. — Выглядишь так, будто весь мир рухнет, если ты эту туфлю не починишь!
С туфлей, кстати, справиться я так и не смог. Потому просто взял и понёс Наташу на руках до ближайшей автобусной остановки.
«Ямочка… Чёрт побери, — подумал я, поглаживая открытку большим пальцем. — Я даже не знал, что у меня есть какая-то ямочка».
«Не прячься», — написала она. А я здесь, в гремящем кузове, прятал её записку от всех. От этой войны. От этой пыли. Прятал последний кусочек мира, который взял с собой на войну.
— Товарищ прапорщик, а… а мы скоро?
Я медленно перевёл взгляд на вопрошающего. Машинально сложил открытку в карман. Ко мне обращался один из тех парней, что сидели рядом. Лицо бледное, в подростковых прыщах, глаза выпученные. Он облизывал пересохшие губы. Я заметил, как подрагивают пальцы его рук.
Кажется, я посмотрел на солдата излишне сурово, потому что его глаза выпучились ещё больше.
— Скоро, — сказал я, застёгивая пуговицу. — Как фамилия?
— К-Караулов, товарищ прапорщик.
— Не трясись, Караулов. Это сначала бывает страшно. Потом привыкаешь.
Он кивнул, сглотнул, но его грязноватые пальцы продолжали мелко дрожать. Его товарищ, щуплый паренёк с очень белыми ресницами, смотрел куда-то в сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. Он сжимал и разжимал кулаки, и я видел, как белели его костяшки.
Сержант на противоположной скамье хрюкнул, почесал живот и открыл один глаз. Мутный, заплывший глаз бывалого солдата.
— Обживутся, — хрипло процедил он, не глядя ни на кого. — Через неделю уже как огурчики будут. Правильно вы, товарищ прапорщик, сказали. Потом… потом привыкаешь.
Внезапно двигатель взревел, машина резко накренилась, забираясь на подъём. Всех нас швырнуло к правому борту. Я упёрся ногами в металлическое днище, поймал на лету съехавшую с колен фуражку. Караулов ахнул и вцепился в борт так, что пальцы побелели.
— Держись, не падай, — спокойно сказал я ему, больше по инерции, чем из необходимости.
Мы выровнялись и понеслись дальше. Теперь сквозь незатянутый брезентом край были видны не просто холмы, а настоящие горы. Голые, коричнево-серые, усеянные тёмными пятнами камней, словно оспинами. Ни деревца, ни травинки. Только пыль да камень. И тишина. Такая гнетущая, что даже грохот мотора казался лишь жалкой попыткой её разорвать.
Я закрыл глаза, пытаясь вновь пробудить в памяти запах яблонь и её смех. Но вместо этого в ноздри упрямо лез запах застарелого мужского пота.
«Возвращайся целым», — прошептала Наташа где-то в самой глубине моей души.
«Шишига» со скрежетом затормозила.
Первым поднялся сержант, сон с которого будто бы как ветром сдуло.
— Прибыли на «Рубиновую»! — крикнул он. — Отделение, покинуть машину и строиться!
Солдаты тут же засуетились, повскакивали, горбясь, чтобы не задеть макушкой тент. Похватали вещмешки и баулы.
Я открыл глаза. Пора было вставать.
Первое, что ударило в глаза, когда я спрыгнул с подножки на пыльную землю, — это свет. Не солнечный, а какой-то белый, выжженный, беспощадный. Он бил в глаза, отражаясь от миллионов частиц рыжей пыли, висевшей в воздухе. И жара. Сухая, плотная, как шерстяное одеяло, наброшенное на плечи.
Я прищурился, давая глазам привыкнуть. Колонна, в составе которой мы прибыли, с рёвом тяжело сорвалась с места и поползла дальше, поднимая пыль на неширокой дороге.
Мы остались — я, пятеро молодых солдат и сержант-храпун, который уже орал на кого-то из застывших в шеренге парней.
Перед нами была застава.
Вполне себе привычного вида, которых я немало повидал за все годы службы.
Это было живое, несколько гротескное образование, как лишайник, вцепившееся в бок горы. Скальный выступ, на котором она ютилась, имел странный, розовато-ржавый оттенок — та самая «рубиновая» пыль, которая, по одной из версий, и дала ей название.
Но были и другие версии. Вторая застава четвёртой мотоманевровой группы «Хазар-Кала» располагалась на высоте Кол-и-Лал. Название это было древним, и, насколько я знал, дать точный его перевод давно уже никто не мог. По одной из версий, когда-то здесь, в этих местах находилось давно исчезнувшее горное озеро. То самое Кол-и-Лал. И в вольном переводе на русский язык оно носило название «Рубиновое озеро».
Оттого и заставу пограничники промеж себя называли «Рубиновой».
Как всегда, всё здесь было сооружено из того, что подвернулось под руку: мешки с песком, потемневшие от дождей и пороховых газов, горбыли и брёвна, ржавые листы железа.
Периметр, кроме невысокого, редкого заборчика, состряпанного где из рабицы, где из шифера, усилили колючей проволокой в несколько рядов. Тут и там вокруг заставы можно было заметить таблички, свидетельствовавшие о минном заграждении.
Дорогу к воротам — а воротами была просто раздвинутая спираль Бруно — пересекал шлагбаум.
Застава шумела и жила. Внутри кто-то громко стучал молотком. Кто-то на кого-то покрикивал. Вдали гудел генератор. Пахло раскалённым металлом,
