как гора.
— Товарищ прапорщик, — сказал он с натужной, показной почтительностью. — Тут свои порядки. Кто реально работает, тот и ест. — Внезапно в его голосе появились неприятные нотки снисхождения. Здоровяк даже улыбнулся, — Ну ничего, вы тут человек новый. Скоро освоитесь.
Я медленно повернул голову к нему. Теперь мы смотрели прямо друг на друга. Воздух между нами стал густым, как кисель.
— Солдат, фамилия, — сказал я негромко, но чётко. Каждое слово было как гвоздь.
— Хворин, товарищ прапорщик.
— Дежурный по кухне?
— Так точно, — «Громила» улыбнулся. — Помогаю младшему товарищу, так сказать, определиться на новом месте службы.
— Ясно, — сказал я таким тоном, будто здоровяк Хворин меня совсем, ну прямо-таки совсем не впечатлил.
На самом деле это было правдой. И побольше бойцов видал. Хотя бы моего друга Васю Уткина взять.
Детина переменился в лице. Нахмурился, надув крупные губы.
— Караулов, отдайте черпак рядовому Хворину, — сказал я.
Караулов выпучил на меня свои лупатые глаза. Потом глянул на Громилу. Тот в ответ наградил бедолагу таким взглядом, что казалось, Караулов вот-вот упадёт в обморок.
— Караулов, — напомнил я.
Караулов аж вспотел, но всё же, попеременно краснея и бледнея, передал черпак Хворину.
— Хворин, доложить бойцу паёк, — холодным, офицерским тоном приказал я здоровяку.
Он не ответил. Его челюсти напряглись, жевательные мышцы заиграли буграми. Детина посмотрел на котелок с кашей. Потом на черпак.
— Я не привык повторять дважды, — непринуждённо и совершенно буднично проговорил я. — Выполнять.
Хворин не выполнил. Вместо этого он поднял взгляд и глянул на кого-то, кто сидел за столом где-то в дальнем углу палатки. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, на кого он смотрит.
«Громила» Хворин просил немого разрешения у своего старшего сержанта Горохова.
Глава 19
Я стоял без малейшего движения. Ждал. Секунда тянулась, как смола.
Хворин тоже не шевелился. Его лапища сжимала черпак так, что кожа на его крепких, сбитых костяшках даже побелела.
В глазах у Громилы бушевала настоящая буря: страх перед прямым моим приказом боролся с другим страхом. Страхом перед тем, чтобы ударить в грязь лицом перед своим паханом.
Он искал глазами ответа там, за моей спиной. Воздух в палатке, казалось, стал еще более густым и спёртым. Им трудно было дышать. Я слышал, как где-то сзади тихо звякнула ложка о край котелка.
Звякнула один раз. Сухо. И коротко.
Хворин тут же будто сдулся. Весь его напускной напор, вся эта снисходительная спесь вышли из него одним тихим, свистящим выдохом. Лицо его из багрового стало землисто-серым. Потемнело. Он не посмотрел на меня. Потом с ненавистью, с какой-то почти физической тошнотой, швырнул в котелок солдата ещё полчерпака каши. Сделал это грубо, неловко, капля жира брызнула на китель парнишке.
— Доволен? — сипло выдохнул он, уставившись на солдата.
Тот не ответил. Только отвел глаза.
— Продолжать раздачу, — сказал я абсолютно ровно, стройным, офицерским тоном. — И следите, чтобы норма соблюдалась для всех. Ясно?
— Так точно, — несколько невнятно промычал Хворин.
— Хорошо, — кивнул я, глядя не на здоровяка Хворина, а на щупленького на его фоне Караулова, — я прослежу.
Я развернулся и пошёл к своему столу. Спина была напряжена, лопатки сведены. Я был наготове. Ожидал удар в спину если и не физический, то хоть словесный. Его не последовало. Лишь шепот доносился со всех сторон. Густой, шипящий, как масло на раскалённой сковороде:
— Глянь-ка, Горохов-то молчит…
— Новый-то кочевряжится…
— Долго он так кочевряжиться будет-то? Месяц? Два?
— Да до первого выхода в горы, небось…
Я остановился у стола. Скомандовал затихшим солдатам:
— Продолжать прием пищи.
Почти сразу тишина рассеялась. Ложки вновь заскребли по чашкам и котелкам, бойцы загомонили. Караулов, которому Хворин всучил поварешку, принялся снова раздавать кашу.
Я сел спиной к пологу. Мой несколько скучающий взгляд уперся в Хворина. Но и я чувствовал на себе чужой взгляд. Тяжёлый, прицельный. Не Хворина — тот, злой и униженный, застыл у котелка, скрестив широкие руки на еще более широкой груди. Этот взгляд упирался в меня из дальнего угла. Я поднял глаза и встретился с Гороховым.
Он не злился. В этом и была вся соль. В его глазах не было ни злобы, ни даже раздражения. Он смотрел на меня так, как смотрят на новую единицу техники, которую только что привезли в часть. Оценивающе, холодно, без эмоций. Взгляд бухгалтера, изучающего неожиданную статью расхода. Он просто фиксировал факт: появилось сопротивление. Неприятное, но тщательно отмеченное и зафиксированное.
Ужин кончился. Бойцы, перешёптываясь, побросали остатки каши в помойный чан и стали расходиться — кто пошел готовиться к нарядам, кто по землянкам. Я вышел из палатки, чтобы глотнуть воздуху. Ночь была чёрной, небо усыпано искрами звёзд. Если днем тут было жарко, то к ночи в горах резко холодало.
— Товарищ прапорщик…
Голос прозвучал почти у самого плеча, тихо, испуганно. Я обернулся. Передо мной стоял тот самый щуплый солдат, чей котелок стал поводом для нашего с Гороховым немого противостояния.
В свете, падающем из входа в столовую, его лицо казалось ещё более измождённым, тень от панамы скрывала глаза.
— Спасибо вам, — прошептал он, и его голос дрожал. — За паёк… Спасибо.
— Не за что, — отрезал я. — Тебе положено.
— Нет, вы не поняли… — он оглянулся по сторонам, сделал шаг ближе, и я почувствовал запах его страха — кислый, пронзительный. — Но… Но вы больше так не делайте. Пожалуйста.
Я промолчал, давая ему договорить.
— Они… они вас сожрут, — слова вырывались у него шёпотом, будто он боялся, что их услышат землянки и камни. — Они всех сжирают, кто лезет. Они Пожидаева… — он замолчал, сглотнув комок. Глаза его заблестели от страха, в них таился ужас не перед абстрактной угрозой, а перед чем-то конкретным, виденным своими глазами. — Они его сожрали. Медленно. Вы даже не заметите, как начнётся. Просто… старайтесь не лезть к ним. Ладно?
Сказав это, он посмотрел на меня с какой-то искренней, животной и настоящей мольбой. Я видел — этот парень не преувеличивал. Он констатировал факт.
Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, будто от холода. Плечо под моей ладонью было костлявым и напряжённым, как натянутый трос.
— Я принял к сведению, — сказал я тихо, но твёрдо. — Иди. Отдыхай. Свой паёк ты всегда получишь.
* * *
Холод входил в кости медленно и настойчиво, как назойливый кредитор. Это был не тот крепкий, ядрёный мороз, от которого кровь играет, а сырой, проникающий под кожу холод, заставляющий ныть каждую мышцу тупой, однообразной болью.
Стоун сидел, привалившись спиной к шершавой скале, и кутался в грязную
