советскую плащ-палатку. От холода она не спасала.
Запах — смесь овечьей шерсти, пота, пороховой гари и пыли — въелся в ткань худенького чапана намертво. Казалось, стал частью собственного запаха Стоуна. Иногда, в редкие секунды забытья, Стоуну казалось, что он и есть этот запах. Что от Уильяма Стоуна, бывшего спецагента ЦРУ, осталась лишь эта вонь да пара инстинктов, заточенных под выживание.
Он вообще мало чем напоминал себя в прошлом. Одетый в грязный чапан, паколь и шаровары, снятые с мертвых людей, Забиуллы, он напоминал местного. Лицо его обветрилось, на нем выросла неухоженная борода. Стоун жил и ел с моджахедами, спал с моджахедами, а еще убегал вместе с ними от общего врага. Убегал с того самого момента, как из пленного Забиуллы превратился в его вынужденного союзника.
Стоун наблюдал за Забиуллой.
Тот сидел в пяти шагах, у другого выступа скалы, и растирал ладонью левую ногу выше щиколотки. Движения были жёсткими, профессиональными, но на его обычно невозмутимом, словно высеченном из орехового дерева лице отражалось явное страдание.
Стоун знал: старое ранение — осколок, что Забиулла получил еще будучи офицером армии ДРА, ныло от сырости, постоянного переохлаждения и этой проклятой беготни.
Двое их оставшихся бойцов, завернувшись в вонючие палатки, спали мёртвым, животным сном у потухшего костра. От костра осталась лишь горстка серого пепла да слабый запах гари.
— Чахи-Аб, — произнёс Стоун тихо. Голос его стал хриплым, и Стоун не знал почему: может от холода, а может от того, что теперь говорил он редко, — так, значит, называется тот кишлак?
— Не так важно, как он называется, — Забиулла не поднял головы. Продолжал растирать ногу. Его пальцы, толстые и сильные, вдавливались в опухшую кожу. — Важно, что рядом застава шурави. Там мы будем как на ладони. Местные наверняка легли под шурави. Нас выдадут, как только мы туда явимся, Стоун.
— Ни Абдул-Халим с пакистанцами, ни мои, как ты выразился, «бывшие коллеги», туда не сунутся. Не станут провоцировать медведя так близко к его границам. Это шанс передохнуть. Поспать хотя бы на сухой кровати. Да и ты свои косточки подлечишь.
— Я вижу, что ты задумал, Стоун, — поморщился Забиулла, — ты видишь в шурави спасение. Что тебя ждет на родине, если ты попадешься пакистанцам, а те передадут тебя твоему правительству? Тюрьма? Казнь? А для советов ты станешь ценным. Очень ценным пленным.
Стоун выдавил короткий, сухой звук, похожий на кашель. Смеяться было не над чем.
— А что ждет здесь тебя? — сказал он. — Смерть и больше ничего. Ты либо не выдержишь погони, либо попадешься им. Напомнить тебе? Халим продал тебя пакистанцам. А те пляшут под дудку ЦРУ. И сделают все, что они прикажут. Уже делают. Уж тебе ли не знать.
На и без того угрюмое лицо Забиуллы пала тень.
— То, что Абдул-Халим предал меня и моих людей после неудачи с «Пересмешником», то, что приказал убить нас, как ягнят, чтобы замести следы, не значит, что я должен сдаваться шурави, — ответил ему Забиулла, причем слово «шурави» он выплюнул с явным отвращением.
— Зато ты останешься жив, Забиулла, — сказал Стоун. — Этого мало?
Только теперь Забиулла наконец поднял взгляд. Его глаза, глубоко посаженные, тёмные, как две старые пули, уставились на Стоуна. В них не было ни злобы, ни укора. Только усталость, доходящая до самой сердцевины.
— Если ты думаешь, что я хочу пойти в кишлак, чтобы сдаться комми, ты ошибаешься, — ответил Стоун на молчание старого воина.
— Действительно? Тогда для чего?
— Нам нужен отдых, Забиулла, — вздохнул Стоун. — Сколько дней мы не ели горячей пищи? Сколько дней мы не спали в теплых кроватях? Посмотри на себя. Ты едва держишься на ногах. Такими темпами погоня убьет нас раньше, чем мы им попадемся.
— Ты уже один раз предал меня, американец, — хрипло проговорил Забиулла, но голос его прозвучал нетвердо. Несколько неуверенно.
— А сколько раз я спасал твою старую шкуру? — Стоун ухмыльнулся.
— Только для того, чтобы спасти собственную.
— Ну, — Стоун натужно хмыкнул, — меня ты не отдал Абдул-Халиму сразу же, как схватил, ровно по той же причине. Хотел выторговать себе жизнь. Кто ж виноват, что не сложилось?
Забиулла опустил взгляд. Уставился на свою ногу. Лицо его погрузилось в почти полную тень.
— Так что… Теперь мы квиты, — пожал плечами Стоун.
— Ты, наверное, забыл, американец, кто зажег этот костер. Если бы не ты, тогда, на Канта-Дуван, то…
— Тогда все горело и без меня, — Уильям нахмурился. — И ты сам это знаешь. Пакистанцы недооценили красных. Если бы все обошлось в тот раз, вспыхнуло бы где-нибудь еще. А тебя и твоих людей все равно пустили бы под нож, как нежелательных свидетелей. Как расходный материал.
Забиулла исподлобья посмотрел на Стоуна.
— Госдеп считает, что Пакистан у них в долгу за свою дерзость, — продолжал Стоун, — а значит, людям типа тебя, тем, кто связан с «Пересмешником», не уйти живыми. И ты знаешь это не хуже меня. Знаешь, но все еще не можешь поверить.
Забиулла снова отвел взгляд. Поджал обветренные губы.
— Так что не обвиняй меня по посту, старик, — совершенно беззлобно проговорил Стоун и отвернулся.
Забиулла молчал долго. Думал. Стоун не мешал ему. Лишь смотрел на черные, бугристые в тусклом, холодном свете звезд горы.
— Три дня, — прошипел Забиулла. — Добудем медикаменты. Еду. Информацию. Чтобы бежать дальше. Все.
Забиулла зыркнул на Стоуна. Недоверчиво, холодно. Потом добавил:
— И не думай чего-нибудь выкинуть. Я буду наблюдать за тобой, американец. Видит Аллах, я не позволю тебе совершить глупость. И ты это знаешь.
— Знаю, — сказал Стоун, не отрывая взгляда от звезд. — Договорились. Три дня.
— Иншаллах, — буркнул Забиулла, и снова обратил все свое внимание на собственную ногу.
«Три дня, — подумал Стоун. — Хорошо. А там — посмотрим.»
* * *
На следующий день, после осмотра периметра и минных полей, Зайцев потащил меня по горам.
Он взял с собой троих бойцов. Эти были крепкие ребята, все второго года службы, но не из гороховских.
Сам он шёл впереди, его узкая, сутулая спина в выгоревшем маскхалате мелькала между камнями, как тень ящерицы.
Он не оглядывался, не проверял, поспеваем ли мы. Просто шёл, зная, что мы будем за ним. Замбой держался уверенно. Он не кричал, не подгонял. Уверенность его держалась на совершенно простой вещи — знании местности. И потому легко передавалась остальным бойцам. А знал он её, эту местность, черт побери, действительно как свои пять пальцев.
Солнце било в спину, пыль от сапог впереди идущего лезла в горло и за шиворот. Воздух дрожал от зноя.
