же? — я опустил бинокль. — Почему головная боль?
Глава 20
Зайцев молчал. Он стоял, чуть склонив голову, подставляя ветру мокрую шею. Лейтенант смотрел вниз, на эти глинобитные коробки, протянувшиеся вдоль дороги.
— Головная боль, — наконец сказал он, почти бесстрастно, будто уже давно смирился и принял этот факт, — от которой никуда не денешься.
Я ждал, опустив бинокль. Посмотрел на замбоя.
— Формально — нейтральный, — продолжал Зайцев, не отрывая взгляда от кишлака. — Не стреляют по нам, мы не трогаем их. Только грош цена такому нейтралитету.
— Пакостят, — не спросил, а, догадавшись, констатировал я. — А может, и вовсе с душманьем якшаются.
— Первое — сто процентов. Второе… Второму доказательств нет.
Зайцев помолчал, достал из кармана смятую пачку «Беломора», долго пытался прикурить на ветру. Пламя бензиновой, резко пахнущей горючим зажигалки рвалось, гасло. Он выругался почти беззвучно, сунул сигарету обратно.
— Старейшина там — Мухаммед-Рахим, — продолжил Зайцев всё так же бесстрастно. — Берет медикаменты. Иногда — сахар, соль. Взамен дает информацию. Мелкую. Какую-то шелуху: «видели двух всадников», «слышали выстрелы далеко». Ничего конкретного. Такого, за что можно зацепиться.
— И ни разу ничего существенного? — спросил я.
Зайцев обратил ко мне свое скуластое, обветренное лицо. Глаза его оставались прищуренными, то ли по привычке, то ли от ветра.
— На существенное сами натыкаемся. Но обычно, когда уже поздно предотвратить, — сказал он. — А старейшина… Старейшина своими россказнями, такое чувство, что только отвлекает. Как будто говорит: «Не туда смотри».
— А Чеботарев все это хавает.
— Хавает, — покивал замбой. — Знает, что липа это всё. Но отчеты строчит, типа всё хорошо. Поступила информация — проверили. Ничего не нашли. Все под контролем. Как всегда.
Он вздохнул, рассматривая импортную, явно трофейную зажигалку «Зиппо». Потом добавил:
— А наши наряды, когда дорогу патрулируют, на подходах к кишлаку натыкаются то на «забытые» пастушьи капканы, то на проволочные заграждения, которых вчера не было. Мелкие пакости. Мало, чтобы предъявить местным что-то серьезное, но и жить мешают.
Он снова посмотрел на кишлак, и его челюсть напряглась.
— А еще есть ущелье. Прямо за последними дувалами. Местные называют его «Гару-Дара» — Кривое ущелье. Говорят, там со времен царя-батюшки минные поля. Просят не ходить. Горохов как-то, два месяца назад, ходил. Пошел с двумя своими.
— И что?
— И ничего. Мин не нашел. Но на обратном пути по ним открыли огонь. С верхних скал. Короткая очередь, неточно. Будто предупредили. Горохов отстрелялся, отошёл. Потерь не было. Но Чеботарев после этого наложил резолюцию: зону не трогать. Мол, находится за пределами зоны ответственности заставы. Нечего туда соваться.
Я снова поднял бинокль. «Кривое ущелье» было плохо видно — лишь темная складка в горах. Оно было словно нечеткая тень, съедаемая более крупными тенями скал. Идеальная дыра. Чёрная дыра, куда можно провалиться и не вынырнуть.
— И что, правда вне зоны? — спросил я, всё еще глядя в окуляры.
Зайцев фыркнул. Звук был похож на короткий, сердитый смешок.
— Согласно картам, зона цепляет часть ущелья. Малую часть, но достаточную, чтобы разведать там всё и понять, как обстоят дела. — Замбой только сейчас сунул зажигалку в нагрудный карман. Поправил автомат за спиной. — Но знаешь что, Саня? Есть там что-то. Что-то, что они очень не хотят показывать. Может, склад. Может, тропу для караванов. А может, просто удобную щель, куда можно спрятать то, чего никто не должен видеть.
Я вернул бинокль лейтенанту. В голове складывалась картинка, мерзкая и законченная. Кишлак был не точкой на карте. Он был язвой. Дырой, что поглощала силы и ресурсы заставы, как бы работая на ее износ. И в нем, Чахи-Абе, я был уверен, могли прятаться самые разные тени. Даже такие, которые совершенно не ожидаешь встретить.
— Значит, — сказал я, — у нас под боком не нейтральная территория. У нас под боком частное владение с правом экстерриториальности. И хозяева этого владения диктуют нам, куда нам можно ходить, а куда — нет.
Зайцев ничего не ответил. Он лишь потёр ладонью переносицу, как будто пытаясь стереть накопившуюся там усталость. Потом кивнул, коротко и резко, будто отрубил этим жестом всякие дальнейшие рассуждения.
— Примерно так. Только вслух это лучше не произносить. У Чеботарева на этот счёт свой ответ. «Стабильность» — говорит. И ему не нравится, когда кто-то начинает раскачивать эту самую стабильность.
Он развернулся и пошёл обратно по тропе, к остававшимся внизу бойцам. Его сутулая спина, казалось, впитала в себя всю тяжесть этого места — и тягучий зной, и немилосердный, хоть и теплый ветер с вершин.
Я постоял ещё мгновение, глядя на плоские крыши Чахи-Аба. Солнце стояло высоко, жестоко припекало голову. Из кишлака потянулись тонкие струйки дыма — это готовили обед. Там жили своей жизнью, растили детей, молились. И, возможно, прятали гостей.
Песок заскрипел у меня на зубах. Я сплюнул, развернулся и пошёл за Зайцевым, вниз, к заставе. В голове уже выстраивался план. Чтобы лечить язву, её нужно вскрыть. И для этого требовался правильный повод. И правильные инструменты. Первое, что предстояло найти — это повод. А инструменты… с инструментами на этой заставе была отдельная история.
Стрельбище после боевого расчета было пустым и молчаливым. Только ветер гулял между щитами, трепал порванную мишень, висевшую на проволоке между двумя столбами.
Стрельбище находилось на определенном удалении от заставы и упиралось в почти отвесную скалу. Пять минут назад на нем прогремел выстрел. Одинокий и нештатный. Остальных, офицеров, кажется, это совершенно не волновало. Однако я пошел проверить, в чем дело. И знал, на кого там наткнусь.
Я увидел его силуэт на фоне гаснущей вечерней зари — не на огневом рубеже, а на бруствере, у дальнего щита. Горохов сидел на ящике, сгорбившись, и в его руках что-то длинное и тонкое ловило последний алый блик солнца. Я остановился, давая глазам привыкнуть. Это был не автомат.
Я подошёл ближе, стараясь ступать негромко по щебню. И все же щебенка предательски хрустела под тяжелыми сапогами.
Тем не менее он, казалось, меня не слышал.
Горохов сидел на ящике и чистил оружие. Длинный, изогнутый приклад, тонкий ствол с расширением на конце — старый дульнозарядный мушкет, джезаил. Богатый такой. Даже в полутьме видно было, как тёмное дерево отсвечивает инкрустацией, а на металле играет причудливая, как паутина, насечка.
Горохов, делая вид, что не замечает меня, водил тряпкой по стволу. Водил медленно, почти с нежностью, словно гладил животное. Пальцы его, толстые и короткие, двигались удивительно аккуратно. На левом рукаве я заметил нарукавный знак сверхсрочника, обозначающий первый год сверхсрочной службы.
