из-за прилавка, словно джинн из бутылки, возник худощавый Абель.
Он воздел вверх костлявый палец, и его голос, обычно скрипучий, зазвучал с силой пророка:
— Я, Абель, портной с пятидесятилетним стажем, свидетельствую пред всем честнЫм народом! Мыло сие сам испробовал! Не токмо руки натруженные отмывает до скрипа, кожу мягчит, как лебяжий пух, но и запах оного недорогого изделия — бальзам для утомленной души! А вы, — смерил громил уничижительным взглядом, — кто вы такие, чтобы сию благодать рушить и честную торговлю топтать?
Толпа загудела, как растревоженный улей, выражая поддержку. Но громилы оказались не из робкого десятка. Самый крупный из них, с шеей быка, с силой рванул на себя наш прилавок. Дерево скрипнуло, ящики поползли, и казалось, еще мгновение — и все наше тщательно выстроенное великолепие рухнет на землю.
И тут случилось Нечто.
Воздух не просто сгустился — он стал тяжелым, густым, как теплая глина, и запахло не просто грозой, а древней, подземной мощью, серой и раскаленным камнем.
Из-за палатки, словно материализовавшись из самой сумеречной тени, вышел Лис. Но это был не тот Лис, что я знала. Его фигура будто выросла, стала монолитной, заполнив собой пространство. В глазах, обычно таких сдержанных, вспыхнули те самые адские угли, а за спиной, в дрожащем от зноя воздухе, на одно устрашающее мгновение проступил искаженный контур рогатой головы и исполинских крыльев, отбрасывающих непроглядно-черную тень.
Он не издал ни звука. Просто уставился на громилу.
Тот замер. Рука, сжимавшая край прилавка, повисла в воздухе. Лицо из багрового стало землисто-серым, глаза выкатились, отражая первобытный, животный ужас. Он отшатнулся, споткнулся о собственную неповоротливую ногу и с глухим, костяным стуком рухнул на пыльную землю, давясь беззвучным криком.
Его подручные, видя это, бросились наутек, расталкивая толпу, словно их преследовали ожившие грехи.
Лис постоял недвижимо еще немного, а потом напряжение спало, его облик снова стал привычным, человеческим. Он глубоко, с усилием вздохнул, будто сбросив с плеч невидимую тяжесть, и подошел ко мне. В его глазах я прочла не беспокойство о случившемся, а тихий, щемящий страх — страх моей реакции.
Я протянула ему руку — не для рукопожатия, а для того, чтобы наши пальцы сплелись в единый, нерушимый замок. Потом встала на цыпочки и поцеловала его. Сначала нежно, почти робко, чувствуя легкую дрожь на его губах, вкус ветра и дикого меда.
Потом глубже, увереннее, вкладывая в этот поцелуй всю свою гордость, безмерную благодарность и ту самую любовь, что способна принять любого — человека, демона или нечто среднее. Его руки обняли меня, прижимая так крепко, что звон монет в кармане смешался с оглушительной симфонией нашего общего сердца.
— Спасибо, — прошептала, касаясь его лба своим. — Мой грозный и прекрасный защитник.
На суровом лице, словно первый луч солнца после долгой ночи, расцвела та самая, редкая и беззащитная улыбка, что принадлежала только мне.
— Все для тебя, моя Феникс.
Спектакль, разыгранный перед толпой, был окончен. Но его эффект превзошел все наши смелые фантазии. Слух о том, как «торговку с мылом охраняет сам повелитель горных демонов», пронесся по ярмарке с быстротой степного пожара. Наш прилавок смели с поразительной скоростью и жадностью. Мы продали все до последнего брусочка, до последней капли душистой воды, до последней щепотки трав. Люди готовы были платить втрое, лишь бы прикоснуться к этому «заколдованному» товару, благословленному самой древней магией.
Пока мы собирали выручку — тяжелую, туго набитую сумку, чей звон был самой сладкой музыкой, мимо нашей опустевшей, но торжествующей палатки, бледный от бессильной злости, прошел управляющий герцога Лортанского. Его собственная роскошная лавка, ломившаяся от традиционных, душных духов и простого, но дорогого мыла, стояла пустой и безмолвной, как гробница.
Коварный план нашего врага провалился с оглушительным треском. И в пыль его повергла не грубая сила оружия, а дерзкая смекалка детей, нерушимая верность стариков, дикая магия гор и та простая, великая сила, что способна приручить даже демона — сила любви.
Глава 44
Мы победили!
Мы ехали домой, в повозке, доверху нагруженной пустыми корзинами и полным кошелем. Дорога вилась меж полей, как струящийся ручей, унося нас прочь от суеты и тревог. Мы не просто возвращались в поместье — мы плыли по реке умиротворения, и течение ее было неспешным и верным, позволяя нам наслаждаться заслуженной победой и покоем.
Солнце садилось, заливая небо багрянцем и золотом, позволяя всем желающим бесплатно любоваться великолепным вечным представлением. Кир и Аленка спали, посапывая, утомленные, но счастливые, укрытые одним плащом на двоих. Бестия, свернувшись на моих коленях, мурлыкала, словно говоря: «Ну наконец-то все кончилось, можно и отдохнуть. Я так старалась, что совершенно умаялась».
Лис правил лошадьми, а я сидела рядом, чувствуя, как вместе со столбиками дорожной разметки назад улетают остатки старого страха и напряженности. Они опадали с плеч, как высохшая глина, обнажая легкую, новую, благоухающую кожу.
Прижавшись к плечу Лиса, тело которого было твердым и теплым, я смотрела на него, на его профиль, озаренный закатом, и ощущала, как меня переполняет тихая, безграничная радость.
Мы победили!
Не герцога, Джардара и их свору подлых громил и солдат. Мы победили страх, недоверие и одиночество — что терзали наши души. И впереди нас ждала не борьба, а жизнь. Долгая, счастливая жизнь, пахнущая горным ветром, мятой и любовью.
Со смехом детей, бегающих на приволье. С улыбками работников, у которых в домах поселился достаток. С новыми идеями, рецептами. С шумными праздниками, танцами, свадьбами. Обычная жизнь, что щедро одаривает драгоценными мгновениями, что бережно складываются разумом на полочку драгоценных, бесценных воспоминаний.
Они куда ценнее сундака с холодными, бездушными изумрудами, хищными рубинами и прозрачными, как слезы, бриллиантами. Камни не обнимут тебя, если напала хандра. Не принесут горячий имбирный чай, если из носа течет. Не выслушают все, что накопилось в душе. Не помогут, не поддержат, не полюбят, не утешат сиянием глаз. Не скажут — ничего не бойся, я с тобой!
Тишина, наступившая после ярмарки, стала особенной. Она не была пустой или тревожной. Она была насыщенной, как спелый плод, наполненной ароматом покоя и тихой радости. Словно сама природа, устав от наших бурь, выдохнула и улыбнулась.
Приятная, важная весть, подводящая итоги непростого противостояния, пришла с первым осенним ветром, прохладным и прозрачным. Герцог Лортанский, опасаясь растущего скандала и тех темных, могущественных сил, что, по слухам, стояли за спиной «мыльной волшебницы из Заречья», отозвал своих людей, что были неимоверно рады такому его решению.
Дороги снова стали свободными, а
