полны, то он к нам и близко не подойдет… Только он в окоп спустился, мина ка-ак вдарит, будто в Кинцелевой каменоломне камень взорвали. У меня два дня потом в ушах звенело.
— Боже милостивый, — простонал мужчина. — Ведь вас могло разорвать на мелкие кусочки.
— Так мы же в окопе сидели.
— Ну а хоть бы и в окопе. Да ты знаешь, что такое мина, да еще противотанковая? Она может десятерых свалить — и «мама» не скажут. Что я говорю, десятерых — тридцать человек, — продолжал мужчина, поднимаясь с кучи щебня. — Пошли. Скинь пальто. Солнце печет совсем как в августе.
— А вы не скинете?
— Старому человеку идти в город в одной рубахе негоже.
— Почему? Теперь все так ходят.
— Говорю тебе — негоже.
— А потом мы еще собирались из миномета стрелять.
— Когда — потом?
— Когда сосед избил Милана Зайца.
— За что же он его избил?
— За то, что ворует. А Милан вовсе и не воровал.
Мужчина удивленно смотрел на мальчика.
— Так ворует или нет?
— Дело было так: Зуна Майлинговых дома вдруг разревелась. Орет, что у нее из сумки кошелек пропал. Отец спрашивает, может, в школе позабыла? Она знай твердит, нет и нет, украли и украли. И показывает на Милана Зайца. Тогда он пришел к Милану. «Ты взял кошелек?» — спрашивает. Милан молчит. Тут он его треск по уху.
— А Милан взял кошелек?
— Не брал. Он у Зуны между тетрадями завалился. Сосед сам нашел.
— Что же потом было?
— Ничего. Он сказал, что для Милана это будет наука на тот случай, если ему когда-нибудь взбредет в голову украсть.
После уроков Милан и говорит: «Я его сегодня пристрелю. И вы трое мне для этого нужны».
— И ты тут же согласился, так?
— Потом нас Милан отвел под Дубраву, — не ответив на вопрос, продолжал мальчик, — там у него был немецкий миномет спрятан. И он нам сказал, что из него убьет соседа.
— Господи, ну же вы и негодники! — возмутился мужчина, ошеломленный рассказом мальчика.
— Сначала мы сделали из камней площадку, потому что Милан сказал, будто нужна твердая опора. А уж потом притащили на нее миномет, он весь заржавел, но Милан божился, что все равно выстрелит. Мы навели ствол на дом, а Игорь Ковач влез на сосну, чтобы дать сверху команду, когда сосед выйдет.
— А мина у вас была?
— Была. Одна.
— Господи боже мой! Ведь вы же могли полдеревни на воздух поднять!
— А тот все не выходит и не выходит, тогда Яно Доноваловых отправился к дому. «Брошу, — говорит, — камень во двор, он обязательно выбежит, тогда Милан запустит мину в ствол». Только Яно до дома не дошел, наверное, по дороге передумал. Мы ждали, наверное, целый час. Милан с миной у миномета, я рядом в окопе, а Игорь наверху, на сосне. И вдруг Игорь как заорет: «Идет, идет, но вместе с женой!» Милан заколебался. «Чего стоишь!» — орет Игорь. Милан всунул мину в миномет, а сам ко мне в окоп кинулся. Только выстрел не получился. Я так думаю, мина была уже взорванная.
— Ну негодники! Еще какие негодники! И когда это было?
— В прошлом году, в пять…
— На соседа с минометом… — сказал мужчина я расхохотался.
— Вот вы, дядечка, сами скажите, ведь он Милана зря избил?
— Ха… ха… — хохотал мужчина. — Вы бы лучше ему, паразиту несправедливому, окна поразбивали!
— Мама вам ватрушку посылает, — сказал немного погодя мальчик.
— Ватрушку? Давай доставай. — Мужчина протянул руку и разломил пирог на две одинаковые части, откусил кусочек и простонал:
— Ох, и болят же…
— Ноги? — спросил мальчик.
— Надо полагать, скоро и мы станем ездить на автобусе!
Мальчик улыбнулся, понимая, что мужчина говорит это не всерьез, а просто так.
— Не будем! В автобусе не побеседуешь, — ответил мальчик с набитым ртом.
— С этой миной у вас здорово получилось, — начал опять мужчина. — А что у вас еще есть?
— Имеется кое-что. Там этих патронов, дядечка! А касок!
— Под Дубравой?
— Ну-ну!.. — пропел мальчик.
— Наверняка русские, — сказал мужчина, уминая ватрушку. — Их там много полегло.
— Во время Восстания?
— Нет. В конце войны.
— А вы их видели?
— Кого?
— Ну, русских?
— Конечно, видел. Мы сидели в погребе у Сливков. Словачка с сыном, Марушка с двумя ребятишками, хозяйка Рихтарова, Дворска, старый Врлё и я. Немчура вбила себе в башку, что выиграют войну не иначе, как в нашей деревне. Так что можешь себе представить, какое тут у нас было столпотворение. Мины рвутся, гранаты, пулеметы строчат, треск, взрывы, свист, сам себя не услышишь.
«Боже милостивый, лишь бы русские не ушли, боже мой милостивый!» — это в уголку, у постели, старая Дворска перебирает четки и молится.
— Тихо, тетка! — я ей. Нервный был, все меня злило. А она, как будто только того и ждала, чтобы я к ней прицепился, да как зашипит:
— Ты что это здесь разоряешься, ступай туда геройствовать, а не тут под бабьими юбками…
— С этим? — кричу я весь красный. — С этим? — и сую ей пистолет под нос.
— Угомонись, Матей, — гаркнул на меня дед Врлё, — угомонись, а леворверт свой убери!
И аккурат в этот момент где-то поблизости разорвалась мина. Стены дрожат, штукатурка с потолка на голову сыплется. И вдруг наступила тишина. Как в церкви. Я собрался уже на улицу выскочить, поглядеть, что там происходит, но тут во дворе кованые сапоги затопали, двери погреба разлетелись, и в них появился русский. Черный как смоль, весь в грязи, бородой оброс по самые глаза. Знал бы ты, мальчик, как мы мечтали о том, как их встречать будем!.. А тут вдруг никто из себя слова выдавить не может. Только глаза лупим да рты разеваем. Да и что мы можем сказать, если он на нас автомат навел.
— Немцев здесь нету? — кричит и осторожно входит в погреб. Меня увидал да как заорет:
— Почему у тебя оружие? — кинулся ко мне, рвет пистолет из рук и теснит меня автоматом в угол. Плохи мои дела, успел я подумать. А парень не на шутку разошелся. Сует мне автомат в грудь:
— Ты фашист! Фашист!
Тут меня разобрало. Мне уже все равно — один, как говорится, черт. Для того я вас, русских, ждал, по ночам Москву слушал, самолеты высматривал, дни считал, когда вас наконец увижу, чтобы ты меня сейчас фашистом обзывал?!
— Ах, — ору, — ты такой-сякой! — кидаюсь на него и сую ему под нос свои руки, заскорузлые от рубанка, как старая подметка. — Это я-то фашист?! Ты сюда погляди. Сюда… Ты когда-нибудь в
