по плечам хлопает. Только мне уж не до разговоров. В голове гудит, круги перед глазами вертятся. Вижу, Врлё тоже скис, голову на стол положил, сопит в ладошку. А ребята как ни в чем не бывало сидят, наливают, колбасой закусывают.
— Идти надо, — сказал вскоре лейтенант и вылез из-за стола. — Пошли, ребята.
Те двое допили и тоже поднялись. Хочу и я встать, проводить гостей до ворот, но земля меня не держит, обратно валюсь. «Что же это такое, — думаю, — клеем, что ли, стулья намазаны?!» Поглядел, а ребят уже вроде не трое, а шестеро!..
— До свидания, Матей, — слышу голос того, который принял меня за переодетого немца.
Что потом было, не помню. Стыдоба! Так набраться при посторонних! — конфузливо закончил мужчина.
— И больше вы их не видали?
Мужчина, как будто не слыша вопроса, сумрачно шагал дальше. И вдруг заговорил:
— Видел, мальчик мой, видел… — сказал и опять умолк. — Ну и жарища. — Он скинул с головы кепку. — И впрямь как в августе. Знаешь, почему он хотел мне ту куклу отдарить?
— Не знаю.
— Я все эти годы голову себе ломал. И так прикидывал, и эдак. И получается, что ему не хотелось дочке какую-нибудь ерундовину привозить, а хотелось что-то радостное. А когда я от часов отказался, вроде бы этим сказать хотел, что кукла та гроша ломаного не стоит. Вот он и разобиделся.
— Гм… — согласился мальчик.
— Хотя, кто знает, может, это все мои придумки.
— Когда же вы их опять увидели? — не унимался мальчик.
— На другой день. Утром, часов около пяти, на нашу деревню со стороны Буловского посыпались мины. Первой же дядюшку Петровых убило. Он из кухни в хлев пошел к корове, мина хлев-то и накрыла… Бедолага. Хороший был человек! Мины так и летают. А русские, глядим, начали группками из деревни в сторону Буловского перебегать. И опять автоматы застрочили, винтовки, пулеметы! Опять гранаты рвутся. А мы в погреб забились, опять Дворска за свои молитвы взялась. Часов около восьми стрельба стихла, только от Гарманца, там где Турец, еще слышно, как пушки бьют. Мы один за другим повылезали из домов, оглядываем улицы, у кого что да где разбито. И тут вдруг хозяйка Рихтарова показывает на косогор, что у Циганей:
— Ой, глядите, люди добрые! — кричит.
Смотрим — русские возвращаются. Где по одному идут, где по нескольку, а позади носилки тащат.
— Неужели их побили… — ахает старый Врлё. — Вы только поглядите…
Положили солдат на Ковачкином лугу, где у русских машины стояли и полевая кухня. Рядочком, друг возле друга. И самым первым мой рус лежит! Глаза остановились, в небо смотрят!.. На лбу, над самой бровью — дырка. Совсем маленькая дырочка. Перышко не просунешь.
Я на него уставился, поверить не могу. Да и как поверишь! Вчера только сидели вместе, беседовали, он меня по плечу хлопал, по спине — а сегодня!.. «Может, раненый? — думаю, — может, без памяти лежит, сейчас в себя придет, поднимется, увидит, что его с мертвыми положили, озлится, схватит автомат: «Сейчас, — закричит, — всех перебью!»
Вот так стою и думаю. Сам себе вру. А тут над его головой муха кружиться стала. Сначала высоко, потом ниже опустилась. Раз надо лбом прошлась, два раза прошлась и опустилась на подбородок. А он ни бровью не повел, ни щекой не дернул. Глянул я на муху и все понял. Нет, не раненый мой рус, не без памяти! Никогда больше не сверкнет он своими черными глазищами! Гоню я муху, а она опять у него на лбу сидит. Тут такое меня зло взяло! Машу рукой, бью по воздуху, как будто она, муха, всему виной, а прихлопнуть никак не могу. Долго я с ней мордовался, пока кто-то из солдат к его ногам рюкзак не положил. Потом другой солдат подошел, стал из мешка прямо на траву вещи выкладывать. И вдруг куклу вытаскивает.
— Гляди-ка, кукла, кукла, — говорит он удивленно и показывает ее остальным. Та самая кукла, которую мы его дочке подарили. Смотрел он смотрел, а потом в кучу, к остальным вещам кинул. Лихо мне, парень, было, ой, как лихо, я уж и на бога загрешил. Все про его дочку думаю. Вижу, вроде станция, людей полно, каждый вперед протиснуться хочет, чтобы первым увидать тех, кто через столько лет с войны пришел. И девочка тоже ждет. Ее женщина за руку держит. Стоят они поодаль, к путям им никак не пробиться. Подошел поезда двери распахнулись, из вагонов первые солдаты вылезли. Женщине сзади не видать. Она шею вытягивает, девочка на пальчики становится. Глаза от нетерпения во все лицо. Сейчас, сейчас люди расступятся и она увидит отца, она сразу его узнает, она его помнит! Все это долгое время девочка ждала обещанную куклу. Красивую, большую куклу. А может, и не ждала вовсе, лишь бы отец вернулся. На их улице ко всем уже отцы вернулись, только они с мамой все ходят на станцию, все ждут…
Вот что ударило мне в голову, когда я увидал куклу, лежащую на траве у ног солдата.
— Матей, Матей, беги сюда, — вывел меня из раздумья голос старого Врлё. — Да поторапливайся!
Подхожу, протискиваюсь среди женщин и цепенею от ужаса: лежит на земле наш лейтенант! Гимнастерка на груди разорвана, на подбородке чернеет засохшая струйка крови. Старый Врлё перед ним на коленях ползает, грязь с лица платком обтирает.
— Не троньте, уже не надо, — говорю и чувствую, как в горле комок встал, никак не проглотить.
На этом самом Ковачкином лугу русские начали копать яму. Мы окаменели, никому и в голову не приходит помочь. Тут вдруг бабка Дворска мелкими шажками семенит к их командиру.
— Нет, — говорит, — не здесь, посреди поля, как нехристей, на кладбище их несите, как положено у христиан! А мы, — обвела нас всех рукой, — могилы выкопаем.
— Спасибо, — отвечает ей командир.
И пошли мы на новое кладбище и выкопали девять могил. Только гробов не было. Не успели сколотить. Мы их так похоронили, в плащ-палатки завернули… Я своего сам в землю положил. И того, молодого лейтенанта тоже. Лицо у него совсем детское было… — махнул рукой мужчина.
— Ну, что тебе, парень, долго рассказывать. Я тех русских похоронил. Одно скажу — почитай русских. Запомни мои слова.
— Дяденька, а Григорий, казак, жив остался? — спросил мальчик.
— Тогда жив был. Но кто знает, как там дальше. Под Тайвом в тот же вечер опять много русских полегло. А если и тогда уцелел, так еще в Краликах, Кордиках бои шли…
Мужчина не договорил. Постоял подумал, словно хотел что-то
