жизни такие руки видал?!
А солдат то на мои руки посмотрит, то на лицо, да как вдруг захохочет. Смеется, аж заходится.
— Вот, значитца, какой ты фашист, — говорит он сквозь смех и давай меня своей лапищей по плечам хлопать.
И тут в нашем погребе такой крик да шум поднялись, один смеется, другой плачет, бабы моего солдата в объятьях душат, на шее виснут. А бабка Дворска — та до самой смерти верила, что это она нам русских у бога вымолила, — его ощупывает.
А солдат ее в обе щеки расцеловал и говорит:
— Здравствуй, матушка! Здравствуй!
Кто его знает, может, родную мать вспомнил…
Мы обнимаемся, а в погребе еще два солдата объявились. И все пошло с самого начала.
— Я так полагаю, Матей, надо их в горницу звать, — говорит мне Врлё. — Надо людей угостить! Ведь к нам сюда не ближний свет! Сколько им идти пришлось!
— Сам знаю, дядя, — ворчу я. — Можете не уговаривать!
Ну, перебрались мы в комнаты, я и Врлё тоже к себе позвал, сели за стол. Я сливовицы всем налил и поднял рюмку. А русские ребята рюмки поднимут, подержат и обратно на стол ставят.
— Стакан найдется? — спрашивает мой солдат.
А я почем знаю, что это за «стакан» такой. Хочешь, думаю, — пей, не нравится — так не пей, не пропадет. Тут он по комнате глазами пошарил, схватил с полки три цветастых кружки, что мы с женой когда-то на радванской ярмарке купили, и ставит на стол. До меня сразу дошло, что такое «стакан», и я налил им в кружки сливовицы по самые края.
— Хорошо, хозяин, хорошо, — смеются солдаты, снимают с себя каски и с кружками в руках поднимаются со стульев.
«Вот что значит хорошее воспитание, — думаю я, — не то что мы расселись по-деревенски, как в корчме». И старику Врлё, видно, тоже понравилось, потому что он сказал:
— Видишь, Матей, это истинные славяне.
Стоим мы вокруг стола, я, старый Врлё, мой рус, второй рус, тоже в годках, и третий — совсем птенец. Лет ему семнадцать, не больше, тощенький, на горле кадык яблочком, но на плечах звездочки.
— Ну, — говорю я вместо тоста, — здравствуйте, солдаты.
— Спасибо, хозяин, спасибо, — благодарит самый младший и подносит кружку к губам. Не успели мы глазом моргнуть — выпил. И те двое — тоже.
— Видишь, Матей, что значит истинные славяне, — опять говорит старый Врлё и подмигивает мне, чтобы я наливал.
— Ты, парень, офицер? — спрашиваю я младшего.
— Лейтенант, — отвечает.
— Ага, ага, лейтенант, — кивает Врлё.
— По-ручик, — заговорил вдруг тот по-нашему.
— А я вот, — завел старый Врлё, — был, между прочим, капралом, это при мадьярах. Сначала в Мишковце, потом в Сегедине. Правда…
— Молодец, старик, молодец, — улыбается во весь рот мой рус.
— Дядя, к чему вы им про это? Они же все равно ни слова не понимают.
— Мы понимаем, мы все понимаем, — вступился за Врлё тот второй.
Я по новой наливаю.
— Откуда же вы, русы? — спрашивает дед Врлё.
— Из Подмосковья, — отвечает мой. — У нас только этот, — он показал на молчаливого, — казак, с Днепра.
— Женатые? — Это уже я интересуюсь.
— Лейтенант пока холостой, — усмехнулся чернявый. — Вот возьмем Берлин, оженим его, а тебя, — говорит, — на свадьбу позовем. Приедешь, хозяин?
— Почему бы не приехать? Приеду и сливовицы привезу, — трясу я остатками сливовицы. А сам всем наливаю и беру в углу вторую бутылку.
— Надо бы им закусить дать, — лезет опять дед Врлё со своими советами.
«Надо, — думаю я, — конечно, надо, эх, совсем заболтался!» Иду в кладовку и беру два кольца колбасы.
— Огурчика не найдется? — спрашивает мой рус.
— Найдется, а как же?! — говорю и тащу банку кислых огурцов.
— Тебя как зовут, хозяин? — интересуется казак.
— Матей, — отвечаю.
— А меня Григорий! Это вот Игорь, — тычет он в моего руса, — а лейтенант — Саша.
Мы уже вторую бутылку приканчивали, когда в комнату зашла Дворска.
— Яблочки им несу, прошлогодние, — говорит она и вытаскивает из фартука три маленьких, сморщенных джонатана.
— Я-блоч-ки, — повторяет за ней лейтенант, — и по-нашему тоже яблочки!
— Вот видишь, Матей, — важно кивает головой старый Врлё, — как с русскими легко договориться.
— Не надо, матушка, — отвел ее руку с яблоками мой рус, — ты ребяткам лучше отдай, детям!
— А дети у вас тоже имеются? — интересуется дед Врлё.
— Да, да, — кивает головой мой рус и улыбается. Только казак как-то посмутнел, и лицо его стало жестким, а сам сливовицу в кружку льет.
— У меня дочка, — говорит Игорь и достает из нагрудного кармана фотографию. Вся помятая, захватанная. Видно, часто в руки берет. Женщина на ней лет тридцати, крестьянка, девочку за руку держит.
— И давно ты ее, сынок, не видал? — задает вопрос бабка Дворска.
Тот вздохнул, рукой машет.
— Ну, да ничего, — говорит. — Возьмем Берлин, все будет в порядке. Дочку увижу, дом поставлю, лейтенанта вот женим.
Говорит и тут вдруг увидал на моем шифоньере куколку. Жена поставила. Маленькая такая куколка в национальном костюме. Позапрошлый год в городе у Криштофовича купила. Глядел мой рус на нее, глядел, потом поднялся, подошел поближе. Взял в руки, и глаза слезой подернулись, своих, видно, вспоминает. Повертел, обратно поставил, потом снова схватил. Вижу — понравилась кукла. «Возьми, — говорю, — дочке отвезешь, она, — говорю, — обязательно тебя встречать придет на станцию, когда с войны вернешься», — говорю я ему все это, видно, сливовица мне язык развязала, совсем из головы вон, что он меня не понимает.
Только он все понял и, когда я закончил, обрадовался как ребенок. Полез в рюкзак, достал какую-то тряпицу и стал в нее куклу заворачивать. Осторожно, будто сокровище какое. Потом порылся в рюкзаке, пошарил в карманах шинели, в штанах. «Что же это деется, — думаю, — потерял чего или, может, украли?» А он вытаскивает часы. Карманные, на никелированной цепочке. И говорит:
— Бери часы, Матей!
Смотрю я на него во все глаза. Как же я могу у фронтового солдата взять часы за какую-то куклу несчастную!!! Вот откроет опять Криштофовна свою лавку, жена может хоть пять таких купить.
— Не нужны мне твои часы! — кричу я ему и руку отталкиваю.
Только не след мне было таким образом поступать, ох, не след. Разозлился мой солдат, по столу кулаком стучит, за автомат хватается. Почти как тогда, в погребе.
— Ты меня оскорбил! — кричит. — За что ты меня оскорбил?
Те двое, казак с лейтенантом, его успокаивают, уговаривают.
— Негоже, Матей, от подарка отказываться, — бранит меня старый Врлё. Да я уже и сам понял, что негоже, взял те часы, душевно поблагодарил, третью бутылку риечанской сливовицы откупорил. Рус успокоился, автомат бросил, опять меня
