— Ну что вы на это скажете, месье Андре?.. Что до меня, то я должен признать, что вся эта стряпня мне кажется довольно омерзительной. Хотя я в былое время ел всякую гадость, но все же, если мы двое суток старались ради подобного варева, то, право, это не стоит наших усилий!..
— Сильно ошибаетесь, друг мой; я убежден, что получится превосходное блюдо.
— Что? Эти-то обезьяньи ручки?..
— Да, и эти язычки и мозги!
— Пфуй!.. Эти лиловые жилистые язычки… точно у повешенных… и эти растертые мозги… да еще с муравьиными яйцами… Ну нет! Прошу меня уволить…
— Ну, меня-то этим не напугаешь; я в Париже во время осады чего только не ел! Не входя в подробности, скажу только, что ели мы все, начиная со слизней с водосточных труб и кончая дохлыми крысами, словом, всякую живую и мертвую тварь!
— Ай-ай-ай!.. Товарищи рассказывали мне про это… Но что ни говори, а все это, по-моему, продукт недоброкачественный! — заметил Фрике.
— Полноте, мой старый барчук, надо быть на высоте положения… Я не только ел жареных крыс, но еще и пил бульон из конины в кирасирской каске! — смеясь, продолжал Андре, которого забавляла брезгливость Фрике, впрочем, весьма естественная.
— Полно, матросик, злосчастный ты истопник, проклятый сладкоежка! Тебе Его Величество Зелюко предлагает трапезу, подобную пирам римских императоров, а ты еще жеманишься да ломаешься!
— Пир… императоров… римских!.. Ха-ха-ха!.. Ну так плевать я хотел на ваших императоров после того… и на тех тоже, что такие же римские, как и римские свечи на фейерверках, и на всяких прочих других!..
— Господин Фрике, уважайте законы и конституцию страны, в которой вы в настоящее время находитесь, сохраняйте ваши республиканские чувства, которые мы с вами вполне разделяем, но уважайте, повторяю, монархию, дающую в данный момент вам приют как гостю.
— Прекрасно, мы спрячем свой красный флаг в карман и сохраним свои убеждения. Так вы заявили, что римские императоры ели подобную стряпню и угощали ею своих гостей?!
— Да, кушанья, подобные тому, что сейчас здесь готовится для нас. Так, например, император по имени Вителлий[9] за громадные деньги выписывал из Ливии мозги и языки фламинго, которые, изготовленные, быть может, за малым исключением приблизительно так же, являлись самым изысканным блюдом за царским столом. И это еще не все: этот гурман, слабоумный и отвратительный правитель, пожелал еще блюдо, на приготовление которого требовалось от двух до трех тысяч соловьиных язычков, пересыпанных алмазной пудрой… Однако пора прекратить прения: туземные музыканты, кажется, начинают исполнять прелюдию к чему-то интересному.
— А и в самом деле! Дзим, бум-бум!.. Дзим, бум-бум, как будто предвещает парад!
— Пойдемте посмотрим!
Действительно, в то время как готовился обед, Зелюко, который был крайне внимателен и заботлив к своим гостям, желая, чтобы ожидание не показалось им чересчур долгим и скучным, позаботился приготовить для них развлечение столь же любопытное, сколь и неожиданное.
Оказывается, нашим европейцам предстояло присутствовать на драматическом представлении.
Театр в Экваториальной Африке! Да! Очевидно, в книге судеб было написано, что Фрике, совершая свое кругосветное путешествие, увидит осуществление самого невероятного.
— Вот это мило с его стороны. Данный сюрприз со стороны месье Зелюко несколько примиряет меня с неограниченной властью!
— Уже? — лукаво поддразнил доктор. — Ну, друг, твои убеждения непрочны! Ах ты, реакционер этакий!
— Да нет же! Это только можно посмотреть, чтобы немножко позабавиться. Сегодня мы немного побалагурили!
— Ну да ты всегда найдешь себе столько щелей, сколько тебе нужно лазеек; знаю я тебя, а все же, любезнейший, ты, как говорится, приперт к стене!
— Ну, пусть по-вашему, приперт или не приперт к стене, реакционер или революционер, а театр меня восхищает! И, право, это вовсе не плохо обставлено!
— Полно, Фрике, разве ты не видишь, что этот театр, как ты его называешь, просто хижина, где совершаются отвратительные заклания людей, за которыми следуют еще более отвратительные оргии. Эти кости, украшающие стены, эти части скелетов, разве они не говорят тебе об этом?
— Убранство не из важных, — согласился Фрике, — но посмотрите же, здесь есть занавес, настоящий занавес! Недостает только ананасов… Смотрите, вот и буфет с целым рядом тыквенных сосудов и кувшинов, наполненных пивом и кислым молоком, и все это предоставлено публике даром…
Европейцев усадили на почетные места возле оркестра, правда, весьма примитивного, как мы потом убедились.
Ни световых эффектов, ни декораций, ни освещенной рампы в театре нет по той простой причине, что здесь играют только днем. Ни лож, ни галерей также не имеется, а есть только один партер перед сценой.
Неприятная подробность заключается в том, что первые почетные места — это своего рода миниатюрные табуреты, вроде конторских табуреток на одной ножке из черного дерева, изготовленные из человеческих черепов. В Париже почетные посетители театров имеют свои кресла в оркестре, а здесь сидят на черепах. Отведенное местечко небольшое и не особенно удобное, но они им даже и гордятся, потому что это доступно не каждому; не более двенадцати человек занимают подобные почетные места; остальные же зрители должны довольствоваться воловьими черепами, рога которых заменяют им ручки кресел.
Ибрагим, куривший, по обыкновению, свою излюбленную трубку с длинным чубуком, сообщил Андре, своему ближайшему соседу по партеру, кое-какие сведения относительно спектакля, который должен был вскоре начаться.
При этом театре нет труппы. Роли распределяются у всех экваториальных племен, где это развлечение проводится между высшими сановниками, а главная роль всегда принадлежит самому монарху.
Да почему бы и нет? Разве Нерон не участвовал в трагедиях и не мнил себя великим трагиком? Разве «король-солнце» Людовик XIV не принимал участия в версальских балетах?
Об оперетте, комедии или комической опере здесь не имеют понятия, но зато тут процветает мелодрама, самая естественная, натуральная мелодрама.
Высокопоставленные артисты, по своему усмотрению, изображают или эпизод войны, или опасной охоты, или какое-нибудь событие из царствования нынешнего государя или его предшественника, причем главную роль всегда исполняет сам государь. Женщины совершенно не допускаются ни на сцену, ни в качестве зрительниц; они толпятся за пределами партера, отведенного для мужчин.
Занавес в туземном театре не поднимается, а раздвигается. Оркестр начал играть. О, чудо! Это не та ужасная какофония, не тот дикий ураган звуков, каким некогда угощали наших друзей чернокожие виртуозы. Нет! На этот раз такой же местный виртуоз, присев на корточки перед ящиком, который представлял собой не что иное, как самую обыкновенную шарманку, вертел изо всей мочи ручку и молол, как кофейная мельница, европейские мотивы.
