Я закрыла глаза. Почему-то ранее я никогда не думала, что у шерифа уже есть жена. А ведь это так естественно. Однако Эдгар всегда приезжал один и я надеялась… почти внушила себе, что у него нет возлюбленной… жены.
— Леди Риган? — услышала я удивленный голос солдата. — Она не жена эрла. Конечно она все еще живет в усадьбе Незерби и, как я знаю, они весьма ладят. Но несмотря на то, что леди Риган не уехала после возвращения Эдгара, меж ними ничего нет. Я служу леди Риган и могу поручиться в этом.
Я наконец перевела дыхание.
— Вы все слишком много на себя берете. Или забыли, что я никогда не собиралась быть ничьей невестой, кроме нашего Господа?
Они примолкли, выглядели обескураженными, расстроенными. Только не Утрэд.
— Миледи, вы просто не поняли. Вас отдали в обитель Святой Хильды, когда вы были еще несмышленышем. Теперь же вы выросли, стали женщиной и красавицей. Сам Бог бы велел вам выйти замуж и рожать детей, дабы продлить род славного Хэрварда. А Эдгар Армстронг… Лучшего супруга вам не сыскать. Я-то его знаю и, простите, частенько подумывал — вот была бы славная пара, он и наша хозяйка. И он в милости у короля, он правит графством и очень богат. Уж он-то сумел бы поставить толстобрюхого Ансельма на место.
У меня душа пела от его слов. И в то же время я ощущала страх. А они все развеселились, зашумели, стали лестно отзываться об Эдгаре — вот это герефа, вот это рыцарь, истинный потомок Гарольда Годвинсона.
Так продолжалось, пока я не вскочила с места.
— Вы все с ума сошли! Надышались туманом в болотах! Неужели же вы думаете, что если на то будет ваша воля, я сразу пойду к Эдгару Армстронгу и скажу — хочу стать вашей женой. Только разделайтесь с Ансельмом — и я ваша.
— А почему бы и нет? — удивился Цедрик. — Клянусь всеми духами фэнов — это была бы славная сделка!
И он начал перечислять, загибая пальцы — рив умел неплохо считать. Итак: Эдгара устроит брак со мной во-первых потому, что на севере его земля почти граничит с моими, а значит это сулит ему расширение владений; во-вторых у нас добывают кремень, есть строительные леса, а он возводит замок и ему это пригодилось бы; в-третьих через мои земли идет прямой путь в Нортгемптоншир, откуда он возит камень, но у него значительные расходы по перевозке, так как Ансельм не позволяет ему ездить через фэны. В-четвертых доход с моих земель — с рыбной ловли, солеварен, с пашен и заливных пастбищ составляет…
— Замолчи, Цедрик!
Я повернулась к Утрэду.
— Ты сказал, что шериф Эдгар будет в Незерби только к Рождеству?
— Это уже скоро, — заметил он, улыбаясь. — Таны в Незерби соберутся, чтобы по старинке отметить йоль,[28] как и положено в Денло. А Эдгар не отменял старый обычай.
— Чтож, тогда я поеду к нему, когда пройдут праздники, — сказала я вставая. — Но не унижаться и не предлагать себя в жены. Я поеду к нему, как к представителю королевской власти в Норфолке, как к благородному человеку и саксу, в конце концов. Я поведаю ему о вашей беде, буду на коленях умолять помочь. Вы же пока должны затаиться, чтобы — Боже упаси! — не вступить в стычку с людьми Уло, дабы и помысла не могло возникнуть, что вы готовите мятеж. Иначе шериф Эдгар вместо того, чтобы помочь, вынужден будет усмирять вас. Если же вы взбунтуетесь… Есть старая пословица: не будите спящую собаку. Последуйте же ей. Думаю на период Рождественских празднеств Уло сам не осмелиться напасть на вас, ибо нет большего греха, чем обагрить кровью оружие в период Божьего перемирия. Он должен это понимать, если не глупец, и сообразит, что иначе он сам настроит против себя и закон, и Церковь.
— А если глупец? — спросил Утрэд, глядя на меня исподлобья.
Но я не думала об Уло. Я думала об Эдгаре. Почему я так воспротивилась тому, что предлагали мои люди? О, Пречистая Матерь! — да потому, что это было постыдно! И потому, что я испугалась того, как сама сильно хочу этого. У меня даже вспотели ладони, такой переворот чувств шел в моей душе.
Все же я постаралась взять себя в руки.
— Я все сказала. Вы не можете уличить меня в том, что вела себя не как добрая госпожа. А теперь мне пора возвращаться в обитель. Идем, Утрэд.
Я вышла из дымной башни, стояла ожидая пока Утрэд простится. Он задерживался, я слышала его рычащий голос что-то втолковывающий моим людям. Кажется он говорил, что следует подчиниться, раз уж они почитают меня как госпожу. Я все слышала потому, что Ансельм позаботился, чтобы из башни унесли все, даже двери поснимали и вход был сейчас попросту занавешен шкурами. Позаботился аббат чтобы и подъемный мост не работал. И сейчас я стояла на этом мосту, держась за цепь давно не работавшего подъемного механизма. Забытая, заброшенная башня славного Хэрварда…
Вокруг по-прежнему было темно. Туман, осевший одно время, сейчас вновь сгустился. Я еле различала воды озера, противоположного берега и вовсе не было видно. Какой-то звук привлек мое внимание, словно бы где-то заржала лошадь. Я прислушалась. Нет, все тихо. Туман поглощал все звуки, было холодно. Я плотнее укуталась в плащ Утрэда, он был из толстой шерсти с ворсом и такой длинный, что его полы волочились по земле.
Я стояла как раз на том месте, где деревянные брусья моста ложились на насыпь дамбы. Другой ее конец исчезал в тумане. Когда-то по этой дамбе к башне прискакали воины, которые убили моего деда. До сих пор люди гадали, было ли это своеволием нормандских баронов, решивших поставить последнюю точку в истории знаменитого бунтовщика, или это было сделано по приказу короля. Ведь Хэрвард тогда уже несколько лет жил в мире, занимался хозяйством, женился, родил моего отца. Да и не молод он был уже. И все же песня гласит: когда на него напали псы-норманны, Хэрвард сражался так, что уложил пятнадцать вооруженных воинов. Он бился копьем, пока оно не сломалось, сражался мечом, пока и его не перерубили, потом отбивался рукоятью меча… пока в него не вонзилось четыре дротика. Хэрвард упал на колени, но успел схватить брошенный щит, ударил им в лицо норманна насмерть и затем только испустил дух. Во мне текла кровь этого человека.
Неожиданно от размышления меня вновь отвлекли звуки в тумане. Странно, я ничего не видела, лишь какие-то колебания… и вдруг. Я стояла не веря своим глазам. Они появлялись, как тени, как призраки — воины в шлемах и с обнаженными мечами. Словно события, о которых я только что вспоминала, повторялись — норманны крались в Тауэр-Вейк!
Их было много — все новые силуэты выплывали из тумана. А впереди шел предводитель в длинной кольчуге. И я словно очнулась, поняла — это Уло и его приспешники, люди аббата Ансельма. Они пришли докончить начатое, уничтожить мятежников в их башне. И еще была мысль, что они хотят сделать это прямо сейчас, до Рождественского перемирия, чтобы их не в чем было уличить, а для всех это будет выглядеть как кара восставшим.
