Наверное я испугалась. Но еще более ощутила гнев. Шагнула вперед.
— Как вы посмели!
Мой голос неожиданно громко разрезал тишину ночи.
— Как посмели!.. Немедленно убирайтесь с моей земли!
Они ожидали чего угодно, только не этого. Я видела, как Уло даже попятился в первый миг. И это придало мне сил.
— Я здесь хозяйка и повелеваю — во имя Бога и Его Пречистой Матери вложите мечи в ножны и удалитесь. Иначе, клянусь памятью Хэрварда, весть о вашем разбое распространится на все земли Дэнло!
Они постепенно пришли в себя.
— Кто она? — спросил кто-то.
И другой голос ответил:
— Это хозяйка. Гита из Святой Хильды.
— Монахиня?
Я видела, как Уло перехватил поудобнее меч. Даже различила его улыбку под наносником шлема, когда он, не сводя с меня взгляда, обращался к своим людям:
— Чего вы оробели? Эта девчонка несовершеннолетняя и подопечная Ансельма. Он же велел навести тут порядок до празднеств. Так что смелее. А эта госпожа… Ха! Она всего лишь отродье бандита Хэрварда.
— Сам ты отродье сатаны! — услышала я за собой рычащий голос Утрэда.
Я оглянулась. Они все были здесь. С тесаками, лезвиями от вил, топорами. Я услышала, как Цедрик сказал дочери:
— Беги наверх, Эйвота, поспеши зажечь огонь на башне.
Я знала — это сигнал. Жители фэнов увидят свет на Тауэр-Вейк, кинутся на подмогу, и тогда не избежать пришельцам мести. Они окажутся в ловушке, их убьют. А потом явятся карательные войска, чтобы отомстить восставшим за пролитие крови.
Этот же глупец Уло только распалял своих людей:
— Чего попятились? Эта девка и ее смерды — мятежники. Псы, болотные саксонские свиньи, которые посмели воспротивиться воле преподобного Ансельма и…
— Ах ты нормандский пес! — разозлился Цедрик, наступая и перехватывая поудобнее топор.
Я остановила его.
— Назад!
Я сама была в гневе, но старалась держаться.
— С чего вы, воины, решили, что имеете право тявкать на моих людей, словно собаки на овец? Вы пришли с оружием — и это в самый канун Рождественского мира. Даже Ансельм отречется от вас, если вы нарушите закон, и сам поспешит отдать вас в руки шерифа Эдгара, когда станет ведомо, что вы спровоцировали резню.
Уло расхохотался. Теперь он стоял прямо передо мной.
— А кто узнает, что здесь было? Фэны хорошо хранят свои тайны. Мы потопим ваши изрезанные тела в болотной жиже. И ваше, красотка. Но сперва я узнаю такая же дыра меж ног госпожи, как и у ее саксонских рабынь…
Дальнейшее произошло мгновенно. Рык — и словно темный дух мимо пронесся Утрэд. Уло только что стоял с мечом, а вот он уже на коленях, и мой солдат занес над ним нож.
— Иду помнишь, убийца?
Взмах ножа и я вижу, как неестественно откинулась голова норманна и темная кровь брызнула на меня из отверстой раны на его шее.
Я закричала.
А потом… Мня оттолкнули. Лязг железа, запах крови, крики, мелькание тел в тумане. Кто-то упал с дамбы в воду. А из мрака, из темноты фэнов слышались крики, мелькали огни. Бойня, трупы, кто-то побежал и меня опять толкнули.
Старый Цедрик, перехватив меня поперек туловища, потащил назад в башню. Я и не знала, как силен старый рив.
— Побудьте здесь, госпожа.
Он почти бросил меня на пол и кинулся назад, в гущу схватки на дамбе.
Я вскочила. Меня трясло. Надо было это остановить. Как? Я не знала. Хотела выскочить, но Труда удержала меня.
— Не вмешивайтесь, леди Гита. Мужчины знают, что делают. Так было всегда. На йоль и в старину приносили жертвы.
Я даже различила в полумраке ее торжествующую улыбку.
— Ты не понимаешь! — кричала я. — Это безбожно…
— Все я понимаю. И молодец Утрэд, отомстил за свою девушку.
Снаружи гул все усиливался. И отовсюду, со всех сторон долетал старый саксонский клич:
— Белый дракон! Белый Дракон за старую Англию!
Сверху по огибавшей стену лестнице спускалась Эйвота. В руке пылающий факел, а вид торжественный, словно у языческой жрицы. И она улыбалась.
— Фэны поднялись!
* * *
На Рождество в монастыре Святой Хильды всегда бывало весело. Стены украшались ветками омелы, падуба, вечнозеленого остролиста с красными ягодами. Приходили дети и пели рождественские кэролы,[29] а монахини подготавливали для них постановку микралей.[30] Потом являлись ряженные и начиналось Рождество — праздник, когда весь мир ликует и люди ждут перемен к лучшему, строят планы, гадают. И, конечно, веселятся.
Я же сидела у огня в старой башне Хэрварда, глядела, как пробегают язычки пламени по святочному полену, ощущала голод, тоску… и страх. Вся моя жизнь, так заботливо предопределенная родителями, спокойное и безбедное существование в обители — все исчезло в один миг, когда я вышла из монастыря, шагнула в туман и тьму зимней ночи.
В семнадцать лет многие мечтают о переменах. Но в моей жизни все изменилось так круто, что единственное, чего я теперь страстно желала — вновь оказаться под защитой стен обители. Ведь я любила книги, любила размеренный уклад монастыря, уверенность, что у меня, слабой женщины, всегда будет стол и кров, и забота сестер-бенедиктинок. Я так ясно ранее видела свой жизненный путь: я стану ученой, мудрой и уважаемой монахиней, буду молиться о грешниках, лечить больных, вникать в дела монастырского хозяйства. И однажды стану аббатисой. И вот теперь все рухнуло.
— Аlea jacta est,[31] — порой повторяла я обречено.
Рив Цедрик спрашивал, что означает эта фраза, но я молчала. Понимала, что судьба моя решилась без моей воли, и была растерянна.
После бойни у башни Хэрварда, не могло быть речи, что я вернусь в монастырь. Я и не успевала уже, да и была слишком потрясена случившимся. А потом настало светлое Рождество, и на меня опустилась тоска. Я не могла вернуться к прежнему укладу жизни, так как понимала, что, вернувшись в обитель, вряд ли отделаюсь розгами или отсидкой в карцере. Порой я думала об Отилии, гадала, как она объяснила сестрам мое исчезновение и чем это для нее обернулось. И еще я понимала, что весть о мятеже уже дошла до обители, и всем стало ясно, что я примкнула к восставшим. Поэтому, надумай я вернуться, меня тут же отправили к опекуну, аббату Ансельму. А об этом мне и подумать было страшно. Вот и выходило — жребий брошен.
После эйфории победы над людьми Уло, моих крестьян тоже охватила растерянность. У нас было двенадцать дней Божьего перемирия, но все понимали, что потом вновь будет пролита кровь. Ведь через фэны уже дошла весть, что аббат Ансельм послал отряды в наш край, они пока не идут в наступление, но занимают все соседние городки и крепости, подкупают проводников из местных жителей. Цедрик, правда, хорохорился, говорил, что фэны всегда служили надежным убежищем саксам. Но со времен последнего мятежа прошло немало времени и тропы на болотах стали известны и норманнам. Поэтому мы понимали, что рано или поздно люди Ансельма нагрянут в Тауэр-Вейк.
