рыщу по продуктовым, чтобы купить что-то на ужин. И вдруг – о чудо! – в кулинарии вижу маленьких, граммов на четыреста, замаринованных цыплят тапака. Недешево, но купить курицу в магазине – сказочная мечта, а если их выбросят, придется стоять часа два. В общем, наплевать на деньги, хотя их было немного, прошу завернуть цыпленка, и мы спешим домой.
Накормив и уложив сына спать, я открываю вожделенную упаковку, и в нос мне ударяет страшный запах. Курица склизкая, голубоватая – не то что «задумалась», а стухла позавчера. Подложили. Подложили, гады, протухшую.
Как же я, неплаксивая, долго плакала! Нет, не из-за денег – мне было обидно. Ведь продавщица видела – молодая мама с ребенком на руках. И на тебе – наверняка показала мне свежую, а завернула тухляк, такое частенько бывало.
Что делать? Бежать в кулинарию – далеко. Сын спит, будить его не хочется, оставить одного дома невозможно, вдруг проснется?
Ждать мужа, чтобы он разобрался? Муж придет не раньше девяти, мобильных нет, найти его невозможно. И ужина нет! Конечно, как-то я справилась, сварила макароны, потерла остатки сыра. Но как же обидно и как противно! Ведь у этой мерзкой бабищи наверняка были дети!
Что было на следующий день? Догадаться нетрудно. С утра пришли мы в эту чертову кулинарию, предъявили цыпленка. Вышла заведующая, очень похожая на вчерашнюю продавщицу, – на лоснящемся лице гримаса презрения и брезгливости: что это тут еще? Кто позволил меня побеспокоить?
Сунув нос в сверток, она усмехнулась:
– Обмануть решили? Думаете, самые умные? Студенты небось?
Мы потеряли дар речи: это мы решили обмануть?
Ну а тетка продолжила:
– Небось в холодильник забыли убрать, вот кура и стухла! А теперь все на нас хотите свалить? Стухнули курицу и денег хотите? И чека нет? Ну рассмешили!
Чек я, конечно же, выкинула – зачем мне чек на цыпленка? Скорее всего, просто его не взяла.
– Не, не пройдет! – И тетка затрясла головой так, что зазвенели сережки, богатые такие сережки, золотые, с голубым камнем, и кудряшки затряслись – мелкие вытравленные кудряшки после химической завивки. И брыли дряблые затряслись. И физиономия побагровела.
– Ничего у вас не получится, – повторила она. – Вы свободны.
И тут мы расхохотались.
«Стухнули курицу, самые умные, студенты небось, вы свободны» – чем не шедевр?
В одном себе не отказали – швырнули этого несчастного тухлого цыпленка в тетку. Жаль, не попали – увернулась. Видимо, опыт большой.
Странное дело – прошло сорок лет, а я помню эту дурацкую и противную историю. Помню как сейчас даже форму серег в ушах этой тетки. И цвет помады. И облезлый лак на пальцах-сосисках.
Мелочь, а помню… Унижение сложно забыть.
И совсем другая картинка.
Возвращаемся на машине домой с Кавказа, точнее из Геленджика, 1989 год.
Какую-то скромную еду в дорогу взяли, все, что удалось достать: несколько крутых яиц, кусок отвратного сыра, огурцы, помидоры, банка рыбных консервов. Но уже все подъели, а путь неблизкий.
Проснувшийся семилетний сын начал ныть, что голоден. Вообще он не нытик, парень терпеливый, но тут, видимо, приперло.
Никаких городов в доступности нет, есть редкие поселки с покосившимися, хлипкими магазинчиками. Останавливаемся. Захожу. Стерильная чистота. Из еды – ни-че-го! Нет, кое-что полки «украшает» – трехлитровые банки с соком, банки с повидлом и томатной пастой, макароны на развес и ржавая, тощая, плохо пахнущая селедка.
Я чуть не плачу – нет даже хлеба! Что делать, чем накормить дитя?
Напоминаю – ни придорожных кафе, ни закусочных на заправках – ничего тогда не было. Нет даже плавленых сырков! Ну не селедкой же ребенка кормить. Да и макароны нам не сварить, нет у нас ни туристического котелка, ни треноги.
Продавщица скользит по мне недобрым взглядом. Почему недобрым – не понимаю. Что я ей сделала?
– С откудова? – строго, как следователь, сдвинув широкие, густо подмалеванные черным карандашом брови, спрашивает она.
– Из отпуска едем, – вздыхаю я и тихо, словно стесняясь, добавляю жалостливым голосом, надеясь на сострадание: – А сами мы из Москвы. Далеко еще, ребенок есть просит. Что делать – не знаю…
Продавщица недобро усмехается:
– Знаем мы вас, москвичей! У самих-то прилавки ломятся, а мы здесь крошек с барского стола и тех не имеем!
Известное дело, в провинции нас, москвичей, не жалуют. Да если бы я была одна! Шарахнула бы дверью, ушла, но в машине голодный ребенок, и я готова на любые унижения.
– Даже хлеба нет, – бормочу я, в который раз обводя взглядом пустые полки, – ни хлеба, ни булочки, ни молока. Случайно не знаете, – мой голос сочится елеем, – где тут можно что-то купить? Хотя бы ребенку? Село ведь, может, что-то у частников?
Та смотрит сурово. Молчит. Прикидывает? И вдруг решительно откидывает крышку прилавка и, как ледокол «Ленин», отодвинув меня, распахивает дверь на улицу.
Хочет убедиться, что я не соврала, что в машине действительно ребенок?
Нет, я не соврала. И, убедившись в этом, тетка со вздохом бросает:
– Жди здесь. – И совсем строго: – Магазин сторожи! – И исчезает в подсобке.
Господи, что тут сторожить? Банки с мутным соком и жужжащих мух? А может, мерзкие липучки на лампах – кладбища уже дохлых двукрылых?
Но минут через пять я слышу грохот, а следом чувствую запах. Что-то шкварчит на сковородке.
Проходит еще минут десять, и раздается крик:
– Давай своих! Зови, чего телишься?
Я мигом выскакиваю на улицу и машу руками. Мои недоуменно смотрят на меня и медленно выползают из машины. Сын смотрит с надеждой. Муж почему-то с раздражением.
Но через пару минут мы сидим на улице позади магазина за шатким столом, покрытым старой клеенкой, а на столе… Боже мой! На столе в чугунной сковородке еще шипит яичница с восхитительными ярко-оранжевыми желтками, на тарелке разложены помидоры и зеленый лук, в блюдце искрится крупная соль, а на деревянной, истерзанной временем и ножами доске лежит серый, деревенский, самый вкусный на свете хлеб. Но и это не все – в облупленной эмалированной миске лежат куски вареной курицы.
Мы, растерянные и обалдевшие, молча переглядываемся и не знаем, что сказать. Нет, мы, конечно, все знаем! Но мы ошарашены.
– Ешьте, – коротко бросает женщина и ныряет в недра магазина.
Этот неожиданный завтрак мы запомнили на всю жизнь.
Но я не только о том, как все эти незатейливые блюда были вкусны! И это не потому, что мы были голодными – нет! Потому, что деревенские, из-под курицы, яйца не сравнить с яйцами магазинными. И домашняя курица с каплями жирка нежна и ароматна. И помидоры со своего огорода, посыпанные каменной солью, сладкие, и нежный, тонкий зеленый лучок не такой, как в магазине. А уж про хлеб и нечего говорить – что может быть вкуснее свежего деревенского серого ноздреватого хлеба?
Возле нас на пыльной дороге лениво бродили, выискивая из пыли что-то съедобное, квохчущие куры. Неподалеку истерично визжала пила, и совсем рядом слышны были вялые переругивания – женщина ругала нерадивого мужа.
Пригревало солнце, на хилом штакетнике сушились чистые
