Он поднял голову и посмотрел прямо на нее.
Саша еле сумела раздвинуть губы в слабой улыбке.
— На собаку ты ни капли не похож, — возразила она. — Дик куда милее и не кричит на меня.
Тимофей тоже улыбнулся. Так же вымученно и криво.
— Точно, он куда милей меня, особенно, пьяного, — со стыдом в глазах согласился он и опять прижал кулак ко рту.
В комнате в который раз за этот вечер повисло молчание. Но Саша не прерывала его. Все что могла — она уже сказала. Но и уходить не хотела. Во всяком случае, пока Тимофей не гнал. Им обоим сейчас общество другого было нужно, пусть и молчаливое, наполненное горечью мыслей каждого. И Саша знала, что он это ощущал так же четко, как и она.
— Меня даже в операционной той не было, Саш, — вдруг, спустя минут десять, тихо проговорил Тимофей, заставив ее вздрогнуть. Она и не ждала, что он что-то будет говорить. — Я не оперировал того больного. Хотя должен был, это был мой пациент. И операция, пусть не простая, но плановая, подготовленная. А тут ректор пришел — сказал, что пациент как раз подходит, можно ему почку пересадить. И орган есть подходящий, и пробы все сходятся. И согласие родственники давали при поступлении в стационар на подобный вариант лечения. Он любил пересадки делать, просто светился, когда потом в новостях свое имя слышал, — Тимофей не поворачивался к ней, точно, как сама Саша, просто рассказывал в воздух. — Я не согласился, и правда спорил с ним на глазах анестезиолога и двух медсестер. Я же вел этого человека, понимаешь? Он лежал в моей палате, доверял мне, согласился на операцию. И я точно знал, что его организм, на тот момент, мог не выдержать такого вмешательства. Его не готовили к этому. Главврач меня выгнал из операционной. Вот так — просто взял и отстранил, сказал, что я ни черта не понимаю, а если боюсь — надо слушать опытных коллег и учителей. И нечего человека два раза на операционный стол гонять, тем более, что и орган подходящий есть, — Тимофей уперся в раскрытую ладонь лбом. — Я ушел. Он заведующий отделением, ректор, доктор мед. наук, академик, светило страны в области трансплантаций. Может и правда зря спорил и не соглашался, да еще и при всех, позорил человека, который меня учил всему, что я знал. А утром, на пятиминутке, меня как пацана начали вычитывать за то, что потерял больного на операционном столе. И знаешь кто? Он. Заведующий, который сам меня отстранил и сам оперировал. Я тогда просто опешил, мне даже не сказали, не сообщили, что больной умер…. Чтоб его, — Тимофей хрустнул пальцами. — Перед фактом поставили. А у него даже лицо не дрогнуло, когда пытался пристыдить меня и рассказывал, что следует слушать опытных людей. Человек, с которым я за годы учебы и аспирантуры проводил больше времени, чем с родным отцом. Он просто прикрылся мной. Использовал и выбросил, потому что ему же нельзя было так ошибиться! Потерять пациента на столе от острой сердечной недостаточности. Он таких ошибок совершить не мог. Не то, что я. И никто, никто не усомнился. А те, кто видел наш спор — сидели и лиц не поднимали, в глаза мне не смотрели, только молчали, соглашаясь с тем, что говорил он. Потому что им тоже лишением мест угрожали, — Тимофей замолк, глядя на свои стиснутые кулаки.
У нее внутри все сжалось в такой тугой, настолько болезненный узел, что Саша и вздохнуть не могла. Про слова и речи не шло.
Господи! Она могла себе представить, что чувствовал Тимофей. Его предал наставник, предали все, с кем он столько лет работал. И его, без сомнения, мучила вина за смерть пациента. За то, что ушел и все же не настоял на своем. И ведь верила. Могли так подставить, разменять, как пешку, чтобы сохранить престиж и статус больницы, университета, самого известного хирурга. Все могли. И не такое случалось.
— И все поверили. Все. Кого я друзьями считал. Знаешь, многие даже посмеивались, говорили, что мне давно пора утереть нос. Что я слишком высоко забрался, вот и упал. А те, кто знал — советовали молчать и не лезть никуда. Нет, ведь, доказательств. Они даже историю переписали заново, просто порвали мою, и завели другую. И что, что почерк не тот? Так студент заполнял, это сплошь и рядом. Мне не с чем было идти хоть куда-то. А руководство — оно друг за друга горой. Им всем такой скандал и позор не выгоден. Я — кто? Молодой хирург? Кандидат наук, подумаешь, моя ошибка не навредит кафедре и университету настолько, — он снова умолк и принялся ерошить свои многострадальные волосы. — Вот и «наказали», отправили сюда, — он криво улыбнулся, так, что у Саши сердце замерло от боли за него.
И знала, что сказать ничего нельзя. Он жалость, как и она не приемлет. Его гордость еще сильнее избита. Даже просто сочувствия не вынесет.
Просто встала со своего стула и села на пол с ним рядом, прижав лицо к плечу Тимофея.
Так и сидели. Минут через десять он повернулся и прижался своим лбом к ее макушке. Осторожно взял ее руку, которой Саша упиралась в пол между ними, и сплел их пальцы.
— Иди домой, Саш, — совсем другим голосом проговорил Тимофей, шевеля словами волосы на ее голове. — Из меня сегодня отвратительная компания. Вот просплюсь, и попытаюсь хоть как-то извиниться, загладить свою вину перед тобой, — повинился он.
Но Саша видела, по глазам и голосу ощущала, что ему стало легче. Просто от того, что она выслушала, и молча сидела рядом. И ей легче было, и от своего рассказа, и от того, что он бушевать перестал.
— Не такой уж ты и плохой, — заметила она со слабой улыбкой.
— Да, — Тимофей скривился. — Просто пьяный вдрызг, — с самоосуждением в голосе признал он.
— Ну, не вдрызг, — рассудительно заметила Саша, — но прилично. А кораблик чем провинился? — спросила она, наткнувшись глазами на осколки.
— Ничем, — он вздохнул. — Неудачно повернулся, смел его со стола, бестолочь пьяная.
— Это ты собирал? — спросила Саша, кивнув головой на остальные модели.
— Я, когда пытался придумать, чем еще здесь можно вечерами заняться, кроме как напиться, — Тимофей поднялся и подал руку, помогая ей.
— Красиво, очень, — Саша наклонилась, чтобы лучше рассмотреть одну из бутылок. — А сегодня, зачем пил? — неуверенно спросила она, не поднимая глаз.
Тимофей хрустнул суставами рук.
— Забыть хотел. Забыться.
— Помогло? — с сомнением спросила она.
— Был шанс, — вдруг усмехнулся он. — Пока ты не пришла и не принялась совесть мою на поверхность вытягивать.
— Извини, — Саша и сама улыбнулась.
Тимофей протянул руку и обхватил ее щеку, легко повел пальцами вверх-вниз. А потом вдруг притянул к себе и уткнулся лицом в шею.
— Спасибо, — еле слышно прошептал он.
У Саши опять слезы навернулись, пришлось отчаянно заморгать, чтобы те прогнать.
