тебя от зла, что тебя гложет, и мы будем лелеять тебя до заката времен… Эта судьба исполнится милостью нашего защитника Эль Гуазера… Благословенно будь его имя вечно…»
Гэ не знала, что скрывается в действительности за «листьями деревьев», «красотой рассветов», «водопадами», «волнами», «летом» или «зимой», но она укрепилась в греющей уверенности, что жизнь на Земле уж точно будет привлекательнее жизни на «Эль-Гуазере». Хотя Гэ отроду не знала иного горизонта, кроме потолков звездолетного поезда, она страдала, чувствуя себя взаперти. Ей становилось все труднее выносить сковывающие ее округлые анфилады коридоров, кабинки и общие каюты, запахи окислов, идущие от разъедаемого ржавчиной металла. Эта зарождающаяся клаустрофобия, наверное, шла от сужения жизненного пространства и физических ограничений, вызванных недостатком кислорода.
Гэ приспособилась к постоянной темноте, как и все окружающие, но никталопия не заменяла великолепия света. Каста хранителей памяти утверждала, что система освещения «Эль-Гуазера» перестала действовать на седьмой век скитаний, когда ракетный поезд еще не покинул Млечного Пути. Продолжали упрямо светить лишь несколько прожекторов головного корабля, где проживали касты управляющих и техников.
Возвращения на Землю уже не миновать, и это наполняло Гэ таким ликованием, что она вспотела еще сильнее. Безволосая голова ощутила дыхание вентилятора; тогда она поняла, что не ее одну охватил стихийный прилив горячности, что жар, исходящий от десятков тысяч тел, вызвал внезапное повышение температуры и автоматическое включение вентиляции. Никогда еще Гэ не улавливала с такой ясностью ментальных вибраций своих братьев и сестер по изгнанию, этого плотного и бурного моря энергии, из которого она вылавливала похожие на брызги пены обрывки мыслей. Она опять растянулась на койке и стала ловить кожей чувственные ласки воздуха, предвестники земных ветров, которые — по ее мнению — были яростнее и изысканнее. Каждый раз, подставляясь под прикосновения потока воздуха, она закрывала глаза и отдавалась острой дрожи удовольствия, что начиналась между ее бедер и отдавалась в торчащих сосках груди. Кожа Гэ, с ее обостренной чувствительностью, была лишена покрова из волос. Она слыхала, что головы и гениталии их земных предков защищали густые пучки растительности, но полагала эту басню такой же выдумкой, как и легенду об Уратах Абсолюта.
Она энергично отвергла соблазн поисследовать потаенные складки своей женственности: было бы некстати, если бы упреждающие ее заметили и приговорили к выбросу в космос. Гэ встала и из дюжины нарядов, которые подарила ей мать, выбрала черное приталенное платье. Она натягивала его помедленнее, потому что вентилятор подсушил пот, а ей не хотелось снова вспотеть. Затем она вышла из своей каюты и двинулась по узкому проходу, который выходил на центральную площадь на 7-й палубе корабля.
По направлению к залу собраний текли в молчании людские реки. Формально общение вслух в общественных местах «Эль-Гуазера» не запрещалось, но каста управляющих настоятельно рекомендовала телепатический обмен, который экономил кислород. На ходу Гэ внимательно прислушивалась, не пожелает ли кто-нибудь из братьев и сестер вступить в мысленную беседу. Уже какое-то время ее преследовало навязчивое ощущение, будто с ней кто-то пытается заговорить, но каждый раз, когда она мысленно открывалась, чтобы подбодрить таинственного незнакомца, тот отказывался отозваться, словно пораженный собственной дерзостью. Несколько дней С.С.В. она подумывала, что впадает в паранойю — страшную болезнь в условиях «Эль-Гуазера», — и пошла к проконсультироваться к лекарю своей палубы, еще нестарому мужчине, чьи напористые приставания были просто оскорбительны.
— Ты совершенно здорова, сестра Гэ, — заверил он с гадкой ухмылочкой (говоря при этом нейтральным, на грани бесстрастного, голосом, что Гэ не понравилось). — Эти попытки общения реальны, они не результат психического расстройства из-за злоупотребления криптой. Наверное, нерешительный воздыхатель, который не осмеливается признаться тебе в страсти…
«Поверь мне, сестра Гэ, перед твоей красотой я бы не проявил застенчивости», — добавил он мысленно, как будто испугавшись звука собственного голоса — рефлекс, тем более глупый, что смотрители перехватывали ментальный обмен легче, чем устную речь.
В памяти у нее сохранился длинный твердый отросток, пытавшийся силой проникнуть в ее сокровенное место, грубые ногти, царапавшие ее грудь и бедра, но совсем из головы вылетело, как ей удалось вывернуться из объятий лекаря и удрать из кабинки приемов. Она обнаружила, что лежит обнаженная на койке и тяжело дышит, во власти спазмов, наедине со своими чувством вины, отвращением и желанием разрыдаться.
Она не сообщила о нападении из опасения, что обвинение обернется против нее же. Однако с поры того тягостного случая ей не удавалось слиться с гармонической вирной на церемониях крипты. Вместо взлета в чудесные миры духа, она, напротив, спустилась в подземелья своей души, где встретилась с энергией ненависти и разрушения, и была напугана ее силой.
Полукруглые ярусы постепенно заполнялись. Актовый зал, расположенный в центральном звездолете поезда, вмещал более 100 000 человек — почти всех пассажиров «Эль-Гуазера». Красноватые огоньки аварийного освещения, разбросанные над бесчисленными дверями и питающиеся от автономного энергетического контура, не могли процарапаться сквозь извечную непрозрачную тьму, скрывающую перегородки, потолок, лестницы и ряды сидений. Участникам собрания в задних рядах, несмотря на их никталопию, было не разглядеть распорядителей, выстроившихся на центральной сцене. Невидимость, однако, существенной помехи не составляла, поскольку распределенные по площади громкоговорители повторяли слова любого из ораторов для самых отдаленных секторов зала.
Гэ заняла свое место в четвертом ряду амфитеатра, откуда могла видеть центральную сцену, а на заднем плане — почти отвесную стену с креслами управляющих и лидеров других каст. Металлический пол подрагивал от шагов хлынувших в раскрытые настежь двери пассажиров. Большинство людей оделись в свои лучшие наряды: платья, комбинезоны или костюмы, которые они приберегали для прилетного собрания. Их искрящиеся от радости глаза бросали отблески света — единственные отблески на фоне тьмы.
Уставшая от ходьбы Гэ уселась на откидное сидение и стала разглядывать управляющих — тех мужчин и женщин, чья каста руководила судьбами «Эль-Гуазера» более ста земных веков, — занявших нижние ряды стены кресел. Они тоже облачились в свои парадные одежды: платья, туники, мантии и шапочки из муаровых тканей, отражавших редкие блики света. Лихорадочность, горевшая в их глазах, странно контрастировала с бесстрастием лиц. Выше сидели лидеры одиннадцати других каст — техники, смотрители, упреждающие, хранители памяти, криптоделы, лекари, пищевики, священники вирны, астрономы, переработчики и наружные, — и бросали друг на друга косые взгляды, в которых читались то угроза конфликта, то приглашение к созу. Более пятидесяти лет С.С.В. касты вели непрекращающиеся войны за влияние, и
