Входя в лифт, Коули мысленно взмолился: «Господи, сделай так, чтобы она все еще спала!» Тихо открывая ключом замок, умолял: «Еще минуту…»
Мэри сидела в постели. Бледное лицо ее обращено было к двери. Когда он переступил порог, мексиканка ахнула и всплеснула руками, а Мэри лишь слегка приоткрыла губы… и глаза ее засияли вдруг таким светом, что Коули едва не зажмурился.
Глядя на нее, прижимающую к груди крепко спящего сына, он знал, что удостоился великой милости. Знал, что как бы ни сложилась дальше жизнь, он никогда не забудет, как любовался живой мадонной. Красоту лица этой женщины невозможно было описать средствами, доступными человеку, — ни пером, ни кистью, ни словами…
Лурдес как-то незаметно исчезла, а Коули так и остался стоять посреди комнаты. Двигаться он был не в состоянии.
— Скажи, я все еще сплю? — прошептала Мэри, глядя на него сияющими глазами.
— Нет, — тихо ответил Коули. — Кажется, теперь сплю я.
Чуть погодя он отнес малыша в гостиную и удобно устроил на софе, а сам возвратился к Мэри. Она прилегла на подушки, но глаза ее, не отрываясь, глядели на Коули. Присев на краешек постели, он раскрыл было рот, чтобы поведать ей о случившемся, но она жестом остановила его.
— Не надо. Я все знаю. Я все видела…
— Во сне? — только и спросил Коули.
— Да. Ты спас его…
И до Коули каким-то непостижимым образом дошло, что она говорит о Джереми. Видимо, чувства его были столь ясно написаны на его лице, что Мэри слабо улыбнулась. И вдруг спросила:
— Почему ты не обнимешь меня?
Коули показалось, что у него что-то со слухом. Уставившись на нее, он молчал как последний идиот.
— А во сне ты так меня обнимал, что дух захватывало, — снова улыбнулась она. — И целовал… и еще говорил…
— Я говорил, что люблю тебя, — обрел наконец дар речи Коули.
— А что я ответила?
— Понимаешь, ты тогда…
— Обними меня, — тихо попросила Мэри.
— Я боюсь, — честно признался Коули.
Медленно сев в постели, она дотронулась ладонью до его лица. Глаза ее глядели слегка вопросительно.
— Ты… знаешь?
— Знаю, — кивнул Коули, прекрасно понимая, что она имеет в виду.
Челюсти у него вновь начало сводить. Будь ты проклят, Уаттон! Те пятеро ублюдков были всего-навсего пятью пальцами перчатки, надетой на твою руку!..
— И поэтому боишься?
Густые ресницы ее дрогнули и опустились, руки судорожно прижались к груди. Обозвав себя мысленно дураком, Коули взял эти тонкие руки в свои.
— Посмотри мне в глаза! — властно сказал он.
Мэри яростно замотала головой.
— Не надо! Я не лев из зоопарка! Я не хочу…
— Зато я хочу! Хочу, чтобы ты знала: для меня ты чище всех девственниц мира! Я хочу быть с тобой всегда, каждую секунду и боюсь, что ты не захочешь этого! Боюсь, как мальчишка, черт меня подери!
Карие глаза вновь взглянули на него, огромные и удивительно ясные.
— А в моем сне ты ничего не боялся…
— Я боюсь сделать тебе больно, девочка, боюсь не сдержаться и…
— А вот я отчего-то не боюсь.
И вновь, как тогда ночью, она обвила руками шею Коули и поцеловала его. Потом ладонь ее коснулась его груди. Даже сквозь ткань рубашки Коули ощутил жар, исходящий от этой ладошки. Вот уже ответный жар охватил его тело, заставляя сердце колотиться как бешеное…
— И теперь боишься, сержант полиции Кристофер Коули? — раздался тихий шепот.
Его словно обожгло. Неужели таким способом она хочет отблагодарить его за спасение сына? От этой мысли Коули сделалось не по себе.
— Послушай, девочка. — Коули решительно отнял от груди ее горячую ладонь. — Ты ничего мне не должна.
Мэри вздрогнула, словно от удара. Секунду она непонимающе смотрела на него… и вдруг начала смеяться, сперва тихо. Но вот она уже хохотала неудержимо, содрогаясь всем телом и пряча лицо в ладонях.
Неужели у нее истерика? Коули не на шутку перепутался, вскочил, заметался по комнате… Но смех внезапно оборвался.
— Ну ты даешь! — изумленно выговорила Мэри. — Наверное, ты и в самом деле круглый дурак… И как только взбрело тебе на ум сочинить себе красавицу жену?
Такого осла еще земля не рождала, подумал Коули, обнимая Мэри и прижимаясь лицом к ее волосам, от которых исходил еле уловимый запах жасмина.
— Просто я отчаянно хочу, чтобы она у меня была — женщина по имени Мэри, нежная, как цветок, храбрая, как львица, светлая, как небо. Конечно, муж из меня никуда не годный, да и работа моя не подходит для семейного человека. Но сейчас все это кажется мне такой ерундой.
— Так оно и есть. — Пальцы Мэри скользнули по его щеке, едва касаясь кожи. — Никто, кроме Бога, не знает, сколько кому из нас суждено прожить и что нас ждет. Я поняла это после того, как…
— Не надо, — тихо попросил Коули, согревая дыханием ее висок. — Я не хочу, чтобы ты вспоминала об этом.
— Нет, надо. Это необходимо для нас обоих. После того как меня изнасиловали…
Ладонь Коули зажала ей рот, но Мэри решительно высвободилась.
— Неужели ты трусишь, сержант? Боишься призраков? Но от них нельзя убежать, их надо победить. Кажется, я почти справилась с этим — с твоей помощью. Не иди на попятный в самый последний момент, выслушай меня…
Коули молча кивнул. У него перехватило горло от ее взгляда, такого внимательного, излучавшего спокойную мудрость.
— Моя любовь к Джереми была слепой и глухой ко всему на свете. Даже тогда, когда он уже перестал быть собой. Даже когда он перестал быть мне мужем… — Мэри опустила глаза, но лишь на миг, и вот они снова смотрели на него, ясные и чистые. — Когда в тот вечер на меня напали шестеро парней, я пришла домой с одной мыслью — поговорить с Джереми, заставить его услышать меня. Я ни на секунду не переставала думать о нем! На меня налетели, сшибли с ног… Потом… Ты знаешь, что было потом.
Коули снова кивнул, мысленно умоляя ее замолчать. Но Мэри продолжала:
— И все же кое-что ты должен понять. Когда я увидела тогда глаза Джереми, неподвижно стоящего у стены, я ничего уже больше не чувствовала — ни боли, ни ужаса. Ничего. Стало уже неважно, что делают с моим телом, оно было мертво, как и моя душа. Я до сих пор не могу вспомнить, как убежала тогда из дому с Джеем на руках, где была три дня… Когда я очнулась, то увидела малыша на руках у какого-то грязного старика. Я лежала на продавленном матрасе, в пропахшем плесенью подвале… Были там и еще какие-то люди, они входили и выходили, словно не видя меня.
— Бездомные? — спросил Коули.
Мэри кивнула.
— Старика все называли «преподобный Брэдли», он и вправду был бывший священник, спившийся и опустившийся. Это он подобрал нас в какой-то подворотне. Я навсегда запомнила его глаза — почти совсем прозрачные, словно капли родниковой воды. Ни у кого больше я не видела таких. Ему я рассказала все… когда смогла говорить. Самым поразительным было то, что он ничему не удивился. Лишь кивал, слушая меня, словно все знал заранее. Потом сказал: «Иногда легче умереть, чем жить, когда умирает любовь». Эти его слова — словно эпитафия на надгробном камне моей любви к Джереми. Лишь то, что случилось, окончательно освободило меня, но я была уверена, что прежней Мэри больше нет…
