Император предложил польскому королю один из своих дворцов, прекрасно обставил его на свой счет и вообще желал сделать приятным его пребывание в Петербурге. Император и король устроили друг другу банкеты и приемы, и первое время ни одно облачко не затмило доброго согласия, казавшегося продолжением дружественных отношений, установившихся в Висновицах. Но никогда не заходило речи о возвращении короля в его королевство, исключая, быть может, некоторых бесед в том духе, в каком император говорил с генералом Костюшко, возлагая вину польского раздела на императрицу Екатерину и оправдываясь невозможностью изменить уже совершившийся факт.
Первое время царствования Павла отличалось неустройством и беспорядочностью. То был беспрерывный ряд поразительных происшествий, необычайных и смешных сцен, которые, казалось, предвещали резкую перемену в государственных отношениях и установление нового порядка вещей, но только не по существу, а лишь по одной наружности.
Должностные лица, генералы смещались с изумительной быстротой. Отпуски добровольные и вынужденные давались во множестве. Новые лица появлялись беспрестанно. Производства в армии происходили без всякой системы, без справок о способностях тех, которым по давности службы давали такие места, каких они никогда и не надеялись достигнуть.
Император в своих решениях руководился лишь одним желанием, чтобы его воля немедленно исполнялась, хотя бы то были распоряжения, отданные по первому побуждению и без всяких размышлений. Ужас, им внушаемый, заставлял всех с трепетом и покорно опущенной головой подчиняться всем его приказаниям, самым неожиданным и странным. На парадах ежедневно происходили неприятные или необычайные сцены. Заслуженные офицеры и генералы по ничтожным поводам, либо впадали в немилость, либо получали отличия, которые едва ли в обычное время могли быть заслужены ими самыми неизвинительными ошибками или самыми крупными заслугами, оказанными государству.
Император запретил ношение круглых шляп, которое он считал признаком либерализма. Если кто-нибудь в толпе, присутствовавшей на параде, показывался в круглой шляпе, адъютанты бросались вдогонку за виновным, убегавшим со всех ног, чтобы избежать наказания палками в ближайшей кордегардии. Это была настоящая охота, продолжавшаяся по улицам, перед зрителями, которые забавлялись таким зрелищем, выражая пожелания, чтобы несчастному беглецу удалось скрыться. Лорд Витворт, английский посол, должен был сделать себе особенной формы шляпу, в которой он мог бы гулять по утрам, не нарушая приказа императора.
Император ежедневно объезжал город в санях или в коляске, в сопровождении флигель-адъютанта. Каждый повстречавшийся с императором экипаж должен был остановиться: кучер, форейтор, лакей были обязаны снять шапки, владельцы экипажа должны были немедленно выйти и сделать глубокий реверанс императору, наблюдавшему, достаточно ли почтительно был он выполнен. Можно было видеть женщин с детьми, похолодевшими от страха, выходящих на снег, во время сильного мороза, или в грязь, во время распутицы, и с дрожью приветствующих государя глубоким поклоном. Императору все казалось, что им пренебрегают, как в то время, когда он был великим князем. Он любил всегда и всюду видеть знаки подчинения и страха, и ему казалось, что никогда не удастся внушить этих чувств в достаточной степени. Поэтому, гуляя по улицам пешком или выезжая в экипаже, все очень заботились о том, чтобы избежать страшной встречи с государем. При его приближении или убегали в смежные улицы или прятались за подворотни.
Была возможна еще другая страшная встреча, а именно с ужасным Архаровым, обер-полицеймейстером, который также прогуливался по городу, чтобы наблюдать, все ли там было так, как предписывалось в приказах. Слишком быстрая езда на санях, столь любимая и распространенная в России, была запрещена. Если обер-полицеймейстер замечал экипаж, который, как ему казалось, нарушал это запрещение, он моментально приказывал остановить его и, избив кучера палкой, оставлял на довольно долгое время экипаж и лошадей в своем пользовании. Владелец же экипажа пешком отправлялся домой. Мой брат испытал однажды на себе эту скорую расправу. Выехав в санях, он имел несчастье встретиться с императором и едва успел выскочить из саней. Проезжая, император крикнул ему: «Вы могли разбить себе голову». Едва брат успел возвратиться домой, как страшный обер-полицеймейстер Архаров прислал, по приказу императора, за лошадьми и санями и пользовался ими всю неделю, после чего вернул их обратно.
Император хотел установить при дворе такие же порядки, как и на парадах, в отношении строгого соблюдения церемониала при определении, как должны были подходить к нему и к императрице, сколько раз и каким образом должны были кланяться.
Обер-церемониймейстер обращался с придворными грубо, как с рекрутами, не обученными еще военным упражнениям и не знавшими, с какой ноги и в каком порядке маршировать. При церемонии целования руки, повторявшейся постоянно при всяком удобном случае, по воскресеньям и по всем праздникам, нужно было, сделав глубокий поклон, стать на одно колено и в этом положении приложиться к руке императора долгим и, главное, отчетливым поцелуем, причем император целовал вас в щеку. Затем, надлежало подойти с таким же коленопреклонением к императрице и потом удалиться, пятясь задом, благодаря чему приходилось наступать на ноги тем, кто подвигался вперед. Это вносило беспорядок, несмотря на усилия обер-церемониймейстера, пока двор лучше не изучил этот маневр и пока император, довольный выражением подчинения и страха, которое он видел на всех лицах, сам не смягчился в своей строгости.
В первое время по его восшествии на престол мы с братом испытали на себе его суровость, которая еще не успела тогда смягчиться. Император и императрица пожелали быть восприемниками при крещении одного ребенка в дворцовой церкви. Дежурные в этот день, в числе которых были и мы, в составе двух камергеров и двух камер-юнкеров, должны были быть наготове, чтобы идти впереди их императорских величеств, по выходе их из аппартаментов. Мы опоздали и не были на своем посту. Император, выйдя и не видя дежурных, которые должны были его сопровождать, пришел в страшный гнев. Мы явились, запыхавшись, и нашли придворных, собравшихся перед закрытою дверью церкви, сильно испуганных тем, что с нами будет и выражавших нам свое ужасное беспокойство по поводу ожидавшей нас участи. Совершенно опечаленные, заняли мы места у дверей церкви. Вскоре двери открылись. Император вышел, прошел мимо нас, бросая нам угрожающие взгляды, с яростным видом, сильно пыхтя, как это он делал обыкновенно, когда был в гневе и хотел поразить ужасом. Мы, все четверо, понесли легкое наказание, — домашний арест с приказом не выходить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
