Я сказал великому князю о моих друзьях. Граф Павел уже раньше привлек его внимание; я сообщил великому князю, что убеждения этих людей сходились с его убеждениями, что можно было положиться на их чувства и их скромность, что они желали бы видеть его частным образом, предложить ему свои услуги и выяснить себе, как придется действовать в будущем, чтобы пойти навстречу его благородным побуждениям. Великий князь согласился приобщить их к своей тайне и сделать их соучастниками своих замыслов. Это сближение началось в Петербурге, после восшествия на престол императора Павла, но завершилось только в Москве, во время коронации. Было условлено собраться в определенный день и час в каком-нибудь малозаметном месте, куда придет и великий князь.
Новосильцев приготовился к совещанию. Он перевел на русский язык отрывок из одного французского сочинения, название которого я не могу вспомнить, где как раз речь шла о советах, данных одному молодому князю, которому предстояло взойти на престол и который желал узнать, как лучше можно было бы осчастливить свое государство.
Записка Новосильцева представляла собой лишь введение, в котором вопрос рассматривался в самой общей форме, без подробного и основательного разбора отдельных отраслей управления. Этот пробел предстояло пополнить в следующей записке, но она так и не была составлена. Между тем этот общий и беглый набросок обязанностей главы государства и тех трудов, которые должны занимать его, был выслушан великим князем с вниманием и удовольствием. Это были хорошо составленные краткие обзоры и общие схемы того, что может лечь в основу благополучия народов, с очерком необходимых для того мероприятий. Автор включил туда красноречивые обращения к благородному и патриотическому сердцу монарха. Новосильцев писал изящным русским языком; его стиль был ясен и казался мне гармоничным. Великий князь осыпал его похвалами и уверил его, а также и графа Павла, что разделяет принципы, высказанные в этой статье, и что эти принципы вполне соответствуют его собственным убеждениям. Он уговаривал Новосильцева работать над этим произведением, окончить его и отдать ему, чтобы он мог лучше обдумать его содержание и когда-нибудь осуществить на практике эти теоретические предположения. С этого дня молодой граф и Новосильцев стали делить доверие, оказанное мне великим князем и были допущены к участию в нашем союзе, долго остававшемся в тайне, что привело впоследствии к серьезным результатам.
Результаты эти и даже уже самое посвящение в проекты великого князя двух ревностных русских патриотов, должны были уничтожить одну за другой иллюзии наших первых грез, таких обольстительных: для меня — потому что с ними соединялись надежды на независимость моего отечества, для великого князя — потому что эти грезы навевали на него мечту о возможности устроить для себя уединенное и покойное существование. Мечты эти все же не были покинуты сразу. Они держались вопреки действительности, уничтожавшей их капля за каплей. Великий князь всегда возвращался к ним, искал в них утешения от перспектив того близкого будущего, тяжесть которого он вполне сознавал. Он не решался порвать с надеждами на более отдаленное будущее, которое в большей мере ответило бы его желаниям и которое он представлял себе в своем воображении в таких привлекательных красках, что даже после только что приведенного мною разговора, он все еще настаивал на необычайном манифесте, о котором я упомянул ранее.
Двое новых друзей заметили склонность великого князя к спокойной жизни, не обремененной теми заботами, которые должно наложить на него принятие короны. Они основательно говорили, что это не способствовало бы ни его славе, ни интересам страны, счастье которой ему будет доверено и которое должно было составить его единственную цель. Они, при всяком удобном случае, восставали против этой эгоистической наклонности, делая вид, что ничего не знают о его намерениях. Я же выслушивал сочувственно желания великого князя, потому что они были для меня понятны. Я не мог порицать их всецело, хотя и не скрывал от него того, что многое в этих желаниях представлялось мне неосуществимым. Результатом этого было его большее доверие ко мне, долго державшееся, с различными колебаниями, на воспоминании о нашей первой дружбе и прекратившееся только после моего отъезда из Петербурга.
На нашем совещании во время коронации было решено, что Новосильцев, бывший на дурном счету из-за взглядов, в которых его подозревали, и из-за слишком свободного поведения, которым он себя зарекомендовал, оставит Россию на время царствования Павла, или до тех пор, когда его можно будет вызвать обратно, и отправится в Англию. Великий князь достал ему паспорт через Растопчина, который заведывал тогда военными делами и начиная укреплять свое влияние при императоре Павле.
Растопчин был одним из усердных посетителей Гатчины и Павловска до восшествия на престол Павла I. Это был, я думаю, единственный умный человек, привязавшийся к Павлу до его воцарения. Великий князь Александр, преданный отцу в царствование Екатерины, выделил среди других графа Растопчина, почувствовав к нему уважение и дружбу. Придворные интриги потом все это изменили, и между ними установилась холодность и несогласие; но в этот момент они еще поддерживали прежние хорошие отношения.
Кроме того, Растопчин был также в прекрасных отношениях и с Новосильцевым, так как оба они принадлежали к числу фрондеров. По просьбе великого князя Растопчин обещал ему достать паспорт для Новосильцева. Между тем, когда перед отъездом из Москвы я пришел от имени великого князя напомнить ему об его обещании, он выразил нетерпение и подозрение относительно важного, как он говорил, политического значения, которое, казалось, придавали этому путешествию. Тем не менее Новосильцев получил наконец свой паспорт и уехал в Петербург, откуда отправился в Англию. За время пребывания в этой стране, в течение всего царствования Павла, он усовершенствовался в познаниях, которые приобрел раньше, и хорошо принятый графом Воронцовым, русским послом в Англии, завязал знакомства, которые вскоре оказались для него полезными.
Получив трехмесячный отпуск, мы с братом и с добрым Горским уехали в Пулавы, где нас нетерпеливо ждали наши родители, после двухлетнего отсутствия, стоившего им стольких беспокойств и забот. Сладки были часы, проведенные с ними в местах, где протекла наша счастливая юность. Но перспектива близкого отъезда омрачала наше счастье, а заботы о Петербурге мешали нам наслаждаться им вполне. Наши головы были полны мыслями о свойствах великого князя, о надеждах, которые подавали нам наши взаимные отношения. Родители слушали наши признания, наши радостные рассказы, с удивлением и беспокойством, сомневаясь в основательности наших заманчивых надежд. В Пулавах я получил несколько писем от великого князя, полных выражений дружбы, пересланных мне при разных удобных случаях, между прочим, через паладина эрцгерцога, только что вступившего в брак с великой княжной Александрой. Это способствовало тому, что значительно позднее, в 1812 году, проезжая через Пешт, я встретил милостивый прием с его стороны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
