Сестра Блэшфорд, которая привела их к Тельме, поспешно вывела их прочь.
– Тельме пришлось много потрудиться, – елейным голоском приговорила она. – Немудрено, что она так возбуждена. Через пару дней придет в норму. Так всегда бывает. Можете мне поверить. Уж я-то знаю.
– Вовсе не всегда так бывает, – резко сказала Пэт, поднимаясь по лестнице. – Я знаю одну женщину, которая побывала здесь несколько лет назад. Она меня сюда, собственно, и пристроила. Так вот, она рассказала, что вместе с ней жила одна крошка, которую любящая мамашка толкнула в лапы сестры Блэшфорд, а ей ужасно хотелось оставить ребенка. Ей, конечно, не дали. Так она вернулась домой и сунула голову в газовую духовку. Так что не каждому слову, которое здесь услышишь, надо верить, детка. Добрых семьдесят пять процентов из того, что тут болтают, – вранье. Люди на все готовы, чтобы урвать свой кусок пирога, а мамаша Блэшфорд – больше всех.
Десять дней спустя Тельма, бледная, осунувшаяся, покидала Пемберли-клоуз. Она казалась удивительно маленькой. И резко изменившейся. Ее прежняя кротость и доброжелательность исчезли. Нельзя сказать, чтобы она обозлилась, но как-то почерствела, посуровела.
– Будь осторожна, береги себя, – сказала она, обнимая на прощанье Мэри. А Пэт сказала так: – Тебе-мне нечего сказать, ты и сама все знаешь. – И задрожавшим от слез голосом добавила: – Жаль, что я не знала всего этого раньше.
– Такси ждет, – поторопила ее миссис Блэшфорд.
– Я отнесу сумку, – вызвалась Пэт, которая никогда не предлагала помощи, разве что в форме совета.
– Я сама отнесу, – сказала сестра Блэшфорд.
– Вот чертовка, – прошипела Пэт, когда хозяйка вывела Тельму за порог. – Я хотела подсмотреть, сколько эта старая кошелка отстегнет Тельме. Пока что она денег не отдала, я спрашивала. Небось даст, только когда девочка уже в машине будет сидеть.
И действительно, они увидели, как Тельма села в такси и сестра Блэшфорд протянула ей сумку, а потом сунула руку в карман.
– Сейчас конверт достанет, – сказала Пэт. – Вот стерва! Все-то у нее продумано!
– А тебе-то какое дело до того, сколько она даст Тельме?
– Здрасьте! Я же должна знать, сколько запрашивать, глупышка! Не забудь, мы же продаем наших собственных детей! Людям, которые отчаялись завести собственных и ужасно хотят их заполучить. Знаешь, сколько эта грымза зашибает? Тыщи! А нам отколется какая-нибудь жалкая сотняшка. Салим сказал, что эти деньги пойдут мне на булавки, так что я собираюсь урвать как можно больше!
– Сестра Блэшфорд не станет с тобой связываться, заплатит как следует.
– Пусть даже не вздумает меня надуть. А что ты собираешься делать со своими бабками?
– Буду на них жить, пока не поступлю в театр.
– Тогда постарайся побольше из нее выколотить. Не дай себя обдурить. Она на нас наживается, что же нам-то задарма пахать. Я меньше пяти сотен не возьму.
Эта цифра ошеломила Мэри. Она рассчитывала фунтов на пять-десять. Раз так, решила она, надо обязательно узнать, сколько получит Пэт, и требовать не меньше половины этой суммы. Она, конечно, не может рассчитывать на всю сумму, ей далеко до Пэт, она не обладает такой цепкостью и хваткой. Но со временем научится. Спасибо, есть у кого учиться. Смотри, как поступают умные, опытные люди, говорила она себе.
В тот же день к ним поступила новенькая. Жизнерадостная толстушка-ирландка восемнадцати лет по имени Эйлин. Она ждала ребенка в конце февраля. Она забеременела от сторожа в больнице, где работала кухаркой. Поскольку она была, как отозвалась о ней Пэт, проста до святости, то и не подозревала, что беременна, пока через шесть месяцев пузо у нее стало больше ее самой. К счастью, одна сестра в этой больнице была знакома с миссис Блэшфорд, и вот Эйлин оказалась в доме номер 17 по Пемберли-клоуз, где она заменила Тельму на кухне. Родителям своим насчет ребенка она, по ее словам, и заикнуться не смела. «Отец меня отдубасит, но это еще что, а как я отцу О'Каллагану на глаза покажусь, он такой лютый насчет грехов, прямо страх».
– Считай, что тут ты за все расплатишься, – посоветовала ей Пэт, которая всегда трезво смотрела на вещи. Больше она на Эйлин внимания не обращала – только зря время терять. А та с упоением скребла пол, натирала перила и стряпала, чувствуя себя вполне в своей тарелке.
В 1963 году Мэри впервые праздновала Рождество. Ее день рождения в ноябре прошел неотмеченным, но Рождество они отпраздновали как следует, хотя и не по религиозному обряду. Эйлин со своим невинным видом спросила, надо ли им идти в церковь.
Пэт взглянула на нее как на придурочную.
– Это нам в самый раз. Праздновать непорочное зачатие. В обители греха.
И все-таки в холле поставили елочку, и в сочельник все вместе стали ее наряжать, повесили стеклянные шары, мишуру и крохотные золотые и серебряные фигурки – как сказала сестра Блэшфорд, из богемского стекла. Она разрешила развесить в кухне надувные шары и весь день слушать радио, подпевая рождественским песням, которые исполнялись непрерывно. Пришел доктор, принес индейку килограммов на восемь и бутылку шерри. Они все вместе выпили по стаканчику – ради праздника можно, – и доктор пожелал им счастья.
Мэри неохотно потягивала свой шерри, казавшийся ей слишком приторным, и даже повеселела, когда Пэт тихонько подменила свой опустевший стакан на ее почти полный. Впервые за последние месяцы у Мэри полегчало на сердце. Впервые в жизни она встречала Рождество, как все люди, с этими милыми традициями и ритуалами, с нарядной елкой и даже с подарками, которые лежали под ней, дожидаясь утра.
Сестра Блэшфорд всем девушкам купила одинаковые парфюмерные наборы – мыло, лосьон, душистый тальк, но с разными ароматами. Пэт подарила Мэри книжку, о которой она страстно мечтала, прочитав рекламу в «Санди таймс», которую получала хозяйка, – учебник актерского мастерства. Эйлин тоже подарила ей книгу – биографию недавно умершей Мерилин Монро – самой любимой актрисы юной ирландки. А Мэри подарила Пэт французскую губную помаду – Пэт намекнула, что хотела бы получить эту новинку, и пополам с Пэт купили для Эйлин громадную коробку шоколадных конфет, которые та обожала. И еще втроем они купили в складчину для сестры Блэшфорд пластинку ее любимого певца – Фрэнка Синатры.
Рождественский обед готовили Мэри и Эйлин. Мэри жарила индейку, хотя никогда прежде ей этого не доводилось делать, а Эйлин готовила рождественский пудинг. За обедом им было разрешено выпить немножко белого сухого вина. Сидели до двух часов, дожидаясь речи королевы. Остаток дня провели у телевизора, не снимая цветных бумажных шапочек, лакомясь шоколадом, орешками и мандаринами. А там подошло время чая. Подали пирожки с мясом и рождественский торт. И опять смотрели телевизор до поздней ночи.
