Лежа в ту ночь в постели, Мэри, чувствуя тяжесть в желудке, долго не засыпала, перебирая в памяти дни Рождества. В доме Хорсфиддов не было никакого намека на праздник: ни рождественских песен, ни жареной индейки, ни праздничного пудинга, не было ни орешков, ни бумажных шляп, ни подарков, никакого веселья, никаких игр. Ничего, кроме религиозного фанатизма. Теперь, когда Мэри познакомилась с другой жизнью, она еще раз убедилась в том, что правильно сделала, сбежав из отчего дома, хотя поначалу судьба оказалась к ней довольно жестокой. Все равно, уж лучше вынашивать этого нежеланного ублюдка, этого ребенка, которого ей сделали не спросясь, чем терпеть мертвящий холод религиозности, которым был пропитан родительский дом. Нынче в этом доме религией и не пахло, если не считать того, что утром Эйлин бегала в церковь, зато тут было тепло, тут звучал смех, тут чувствовался настоящий рождественский дух. Для человека, никогда не испытывавшего ничего подобного, это было счастливое открытие.
То ли из-за переедания, то ли из-за того, что она немного выпила, то ли из-за праздничного возбуждения Эйлин родила на две недели раньше срока, в два часа дня 27 декабря. Ребенок родился без всяких осложнений, очень быстро – через четыре часа после начала схваток. «Как орешек щелкнула», – презрительно заметила Пэт. Ребенок громко кричал, и у Мэри от этого доносящегося снизу крика сжималось сердце. Преждевременные роды застали сестру Блэшфорд врасплох. В отлаженном механизме детопроизводства произошел сбой. Все пошло наперекосяк. Это случилось в субботу, нерабочий день, поэтому Пэт и Мэри были дома. Хозяйка велела им сидеть на кухне. Зарешеченное окно кухни выходило в сад, и оттуда невозможно было увидеть подъезжающих приемных родителей и их отъезд с малышом.
– Ушлая ведьма, – зло откомментировала Пэт. – Ее ни с какого боку не укусишь.
«А мне плевать, – думала Мэри, – я знать ничего не хочу, меня это не касается». Она старалась не думать о том, что ее ждет, не смотрела на свое полнеющее тело, не гадала, кто у нее родится – мальчик или девочка. Она еще более решительно отключилась от этих мыслей после истории с Тельмой. Но не слышать крика новорожденного малыша она не могла, родильная палата находилась прямо над их кухней. Пэт включила радио, нашла «Битлз», повернула на полную мощность – в звуках музыки крика стало почти не слышно.
В полоВинс десятого ребенка увезли, и все вернулось в привычную колею. Сестра Блэшфорд спустилась в кухню и сказала:
– Ну вот, а теперь выпьем по чашечке чайку. И Эйлин отнесите.
– Слышали, как он плакал? – встретила их вопросом Эйлин. Похоже, она гордилась своим ребенком.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Мэри, растерявшись от ее беспечного вида. У нее из головы не выходила Тельма с ее страданиями.
– Хоть сейчас могла бы встать с койки, вот как я себя чувствую, а есть хочется прямо смертельно! Ой, вы мне бутербродик принесли, вот спасибо-то!
Ни следа слез, сожалений, печали, как всегда, ровна и жизнерадостна. Эйлин выпила две чашки чаю, куда щедро насыпала сахару, съела два толсто намазанных маслом куска хлеба и беззаботно болтала о том, что она скоренько станет на ноги и заживет как ни в чем не бывало.
– У нас, Бреннанов, насчет ребятишек всегда все шло вот как по маслу, – похвалилась она, торопливо жуя бутерброд. – У мамки нас десять штук, и все как горох из стручка высыпались. А чайку еще не осталось?
– Надо же – небо и земля! Не то что Тельма. Как у нее все просто, – удивлялась Мэри, спускаясь в кухню с пустым подносом.
– А чего от нее ждать. Тоже мне, соль земли. Голос здравого смысла.
– А помнишь, как Тельма убивалась...
– Это из-за того, что она чувствовала на себе вину. Так или иначе она дала себя уговорить отдать ребенка. А Эйлин – католичка. Католики придут на исповедь, покаются—и привет, вся вина с них снимается. Греши дальше. Я всегда говорила, католическая церковь хитрющая...
– Эйлин не ходит к исповеди.
– Сходит. Помяни мое слово.
Через неделю Эйлин покинула дом на Пемберли-клоуз. Отправляясь оттуда на работу в другую больницу, куда ее брали по протекции сестры Блэшфорд, девушка была полна самых радужных надежд.
– В случае чего – обращайтесь ко мне, я помогу! – со смешком бросила она на прощанье подругам.
А после обеда приехала новенькая – невысокая, чернявая, розовощекая и суетливая толстушка. Из Ливерпуля. На пятом месяце беременности. Ее обрюхатил любовник, который выгнал ее из дому, потому что встретил другую, которая не ложилась с ним в постель, опасаясь забеременеть. Новенькую звали Ширли, ей было восемнадцать лет, и она болтала без умолку, даже когда легли спать и выключили свет, пока Пэт не прикрикнула на нее: «Заткни фонтан!» Только тогда наступила блаженная тишина.
И тут послышались глухие рыдания.
26 февраля был срок родить Пэт. Она уже не работала на фабрике. Неродившееся дитя начинало давать о себе знать. До сих пор беременность у Пэт была совсем незаметной, даже у Мэри живот был больше. А тут ее разнесло как на дрожжах. У нее ломило спину, ее мучила изжога. Характер тоже испортился.
– Чего она бесится? – допытывалась Ширли. – Молоко скиснет.
– У нее спина болит и изжога, – объяснила Мэри.
– Не у нее одной. Тут все такие.
– Ей уже недолго ходить, потерпи.
Но и сама Мэри почувствовала облегчение, когда холодной февральской ночью ее разбудила Пэт и сказала:
– Ну все. Час избавления настал. Ступай, детка, позови мамашу Блэшфорд.
У Пэт тоже родился мальчик. Роды прошли не так гладко, как у Эйлин, но и осложнений, как у Тельмы, не было. Через семь часов все кончилось.
– Будто кита родила, – поделилась она с Мэри.
– Как ты себя чувствуешь?
– Вся разбитая. Но зато пуза как не бывало. Как только встану, начну заниматься гимнастикой. Надо форму восстанавливать. – Помолчав, она тихо спросила: – Ничего не удалось подглядеть?
– Нет. Она меня опять на кухню загнала.
– Черт побери! Ну ладно, я, по крайней мере, смогу тебе сказать, сколько она мне отвалила. Держи. – Она сунула Мэри в ладошку клочок бумаги. – Это мой номер телефона. Позвони, как сможешь, поболтаем, – шепотом сказала она и громко добавила: – Хорошо бы сейчас выпить чашечку чаю.
– Пойдем, Мэри, надо дать Пэт отдохнуть, – сказала, входя в комнату, сестра Блэшфорд. Когда дело было сделано, она старалась не оставлять девушек наедине. Безопасность прежде всего – таков был ее девиз. Слава богу, на этот раз все обошлось без проблем. Малыш крикнул только раз, и его сразу же забрали и увезли. Мэри надеялась, что ее ребенок тоже никому не доставит хлопот.
С отъездом Пэт Мэри лишалась собеседника, потому что с Ширли разговаривать было невозможно, она произносила монологи. И еще неизвестно, что за штучка займет место Пэт. У Пэт характер, конечно, не сахар, она была и резка, и эгоистична, но с ее уходом обрывалась тоненькая ниточка, связывавшая этот уединенный дом с остальным миром. И как щедро делилась она своим жизненным опытом – благодаря ей Мэри словно университет окончила.
