руке, может внести весомый вклад в общую победу. Но только с клинком в руке пока привелось драться всего один раз. И то — это Ренки тогда втравил всех в драку с целой кредонской армией, и если бы не вмешательство Готора, банда бы просто исчезла.
Есть же хотелось каждый день. И одеваться. И греться у костра. А едой, одеждой и дровами его обеспечивали остальные (кстати, тоже неплохие бойцы).
Надо признать, что с этой точки зрения пока Ренки был всего лишь балластом для своих товарищей. А следовательно, Готор взял его в свою команду исключительно из жалости. Один благородный пожалел другого. Пусть у Готора и весьма странные взгляды на жизнь, но, даже познакомившись с некоторыми из них, Ренки и не подумал усомниться в благородстве своего товарища. Его право повелевать сразу бросалось в глаза.
Сознавать собственное ничтожество и жалость, которую испытывают к тебе окружающие, было просто омерзительно! Это даже в некоторой степени ожесточило сердце юноши. И если раньше он избегал «грязи», то, осознав свою бесполезность и беспомощность, решил, что должен погрузиться в эту «грязь» чуть ли не по шею. Назло себе и всему остальному миру.
Вот потому-то когда они увидели эту группу охотников и Йоовик рассказал всем свой план нападения, Ренки не сказал ни слова возражения, как бы противен ему этот план ни был. Да, в сущности, и не было тут ничего такого особенного. Если постараться, можно было припомнить схожие поступки и у весьма уважаемых героев древности. Просто в книгах это все было как-то… более красиво, что ли. А в изложении Йоовика план смотрелся мерзко и весьма жестоко.
Собственно, когда, приблизившись к вражескому лагерю, они заметили эту группу охотников, именно Ренки первым предложил на них напасть.
— Только очень богатые люди могут позволить себе содержать тут коней и верблюдов для охоты или носиться по степи, гоняя сурков и пустынных лис, пока вся остальная армия воюет, — убеждал он своего командира. — И пусть их больше… Но ведь непосредственно в охоте участвуют только богачи, а слуги едут сзади. Нам надо только дождаться, когда они поднимут лису и начнут ее гнать. Я читал в «Трактате об искусстве охоты», написанном оу Ровом Боонееко, что песчаные лисы имеют привычку убегать по большому кругу. Мы засечем место, где начнется охота, а потом…
— Гм… — вдруг вклинился в разговор один из простых солдат, судя по смугловатой коже и характерной форме лица, — пустынный житель. — Тока чушь все это. Песчаная лиса может и кругами бегать, а может и… как угодно, по-всякому убегать. Уж я-то точно знаю!
— А и не важно! — внезапно встал на сторону Ренки капрал Йоовик. — В одном парень прав — добыча это богатая. Так что дождемся-ка мы ночи, подкрадемся, охрану да слуг в ножи и… Гы-гы… сами знаете. Фадиг, — обратился он к пустыннику, — помнишь, тут, кажется, где-то колодец был? — Тот кивнул, подтверждая. — Думаю, остановятся они рядом с ним, а значит, и нам туда. Только смотрите, куда ноги ставите, чтобы следов четких не было. Коли наступите на песок, лучше сотрите.
Да, еще один пункт в длинном списке того, что не умел Ренки, — ходить, не оставляя следов. Тот же Йоовик всегда умудрялся помнить об этом и, будто бы даже не думая, выбирал для своего пути каменистую почву, старательно избегая песчаных линз, на которых бы его сапоги оставили четкие отпечатки.
Ренки в принципе тоже так мог. Но при этом забывал следить за окружающей обстановкой, солнцем и ориентирами.
А ближе к вечеру он преизрядно насмешил народ, вызвавшись поучаствовать в снятии часовых.
— Хе-хе… Без обид, капрал… — ухмыльнулся ему в ответ один из матерых вояк. — Но ходишь ты, будто при каждом шаге колокольня обрушивается! Тебя за два десятка сажень слышно. Так что извини…
Очень хотелось рявкнуть, осадить развеселившихся негодяев. Но Ренки пришлось опять сдерживать себя, понимая, что в чем-то они правы.
Так что в предстоящем плане его роль была третьестепенная. Когда снимут часовых, когда основные силы нападут на лагерь, вот только тогда ему и Готору можно будет зажечь фитили и отстреливать тех, кто вырвется за пределы бивуака. Роль, конечно, важная, Ренки это понимал, но не слишком достойная. Ни в одной известной ему книге или балладе герой не прятался в темноте, стреляя в спину растерявшимся врагам. Но выбирать, увы, не приходилось.
За всеми этими размышлениями Ренки даже пропустил момент, когда сняли часового. Вот, казалось бы, лунный свет еще отражается от начищенного ствола мушкета вражеского солдата, а длинная тень пересекает дорожку света. А вот уже и нет никого, будто и не было никогда на этих тусклых бесконечных равнинах ничего теплого, живого, имеющего мысли и устремления. Йоовик еще раньше продемонстрировал своему подчиненному, как взрослые люди обращаются с ножом. Так что в печальной участи, постигшей часового, можно было даже не сомневаться.
Но вот в ночи раздался протяжный свист, и в лагерь со всех сторон ворвались темные фигуры, быстро и безжалостно орудуя штыками, шпагами, тесаками и лупя прикладами все еще лежащих на земле людей. Причем тех, кто расположился на ночлег по краям, убили еще спящими. Это было столь хладнокровно и жестоко, что Ренки поневоле поймал себя на сочувствии к кредонцам. Из-за этого он чуть было не забыл запалить фитиль. Исправил эту ошибку, нервно лупя кремнем по огниву. Вставил засиявший тусклым угольком фитиль в щечки курка, подвернул винт. Проверил, как фитиль подходит к полке. Открыл полку и подсыпал свежего пороха. Закрыл полку. Взглянул на лагерь. Кто-то успел подбросить хвороста в костер, и света было вполне достаточно, чтобы увидеть, как успевшие очухаться кредонцы готовятся оказать достойное сопротивление, задорого продавая свои жизни.
Вдруг с противоположной стороны, там, где засел Готор, раздался выстрел, и один из наиболее усердно сражающихся кредонцев рухнул на землю.
Ренки счел, что подобное, пусть и на расстоянии, но все же участие в схватке куда более достойно, чем просто сидение в темноте с изготовленным мушкетом, и начал выбирать цель.
Вот кто-то, размахивая шпагой, начал подзывать к себе разрозненные силы… С какой-то злобной ненавистью к себе и ощущением холода в
