ахейцы спустили на море свои чернобокие корабли и тайно покинули берега Геллеспонта. Ранним утром, когда розовый свет божественной Эос разлился по окрестным холмам, воины троянской стражи обнаружили исчезновение врага. Там, вдали, у моря, где из года в год чернела цепь ахейских кораблей, теперь все было пусто, только волны набегали на песчаные отмели.
Быстро бежали по городу воины стражи, но крылатая Осса — молва — обгоняла их. Она пробудила спящий город, и вскоре толпы жителей уже стремились из города в долину Скамандра. Каждый троянец сам хотел убедиться в бегстве ненавистных ахейцев.
Покинутый лагерь был завален кучами мусора. Деревянные жилища вождей были полуразрушены, сорваны двери и тростниковые крыши. На отмелях лежали бревенчатые подпорки ахейских судов; глубокие борозды вели к воде: по этому пути ахейцы тащили свои корабли к морю.
— Здесь стояла палатка верховного вождя Агамемнона, — говорили троянцы. — А здесь была площадь для собраний и алтарь Зевсу.
— Не видно ли чего на море?
— Нет, море чисто; наверно, ахейцы уже бегут с попутным ветром к себе в Ахайю!
— Но смотри, что это такое?
На песке у самого моря, упираясь в землю четырьмя столбами, высился исполинский деревянный конь. Строители соорудили его из струганых сосновых досок; сбоку чернела надпись на неизвестном языке.
К толпе у деревянного коня приблизились троянские вожди. Одряхлевший Приам опирался на руку старшего сына Деифоба; рядом с ним шел его друг и советник, мудрый старец Антенор. За царем, с развевающимися на шлемах конскими хвостами, звеня латами, шагали сыновья Приама. За десять лет войны сильно поредела их толпа. Многие из них погибли от страшного копья Ахиллеса, от руки Диомеда, Одиссея. Не было среди них Париса, любимого сына Приама. Парис, виновник войны, был недавно сражен стрелой юного Неоптолема.
Вместе с сыновьями Приама приблизился к коню и мужественный Эней, племянник царя. Энею суждено было уцелеть одному из всей семьи Приама и поведать людям о том, что совершилось в этот день и следующую за ним ночь в крепкостенной Трое.
Многознающий Антенор разобрал надпись на боку деревянного чудища. Старец громко прочел слова надписи: «Этот дар приносят Афине Воительнице уходящие данайцы».
— Радуйтесь, троянцы! — воскликнул старец. — Данайцы и впрямь покинули берега Троады!
А внутри, в пустых недрах коня, скрывалась горсточка ахейских храбрецов. С обнаженными мечами в руках отважные ахейцы прижались один к другому. Одиссей смотрел в незаметную снаружи щелочку. Искусный строитель коня — художник Эпей — оставил ее для смелого вождя.
Но троянцы и не думали, что в коне могут скрываться враги. Даже осторожному Антенору не пришло в голову осмотреть дар ахейцев. Не был обманут один только троянец — жрец Лаокоон.
С копьем в руках пришел он на морской берег, в покинутый лагерь данайцев. За ним бежали два его юных сына — босоногие мальчики в коротких хитонах. Жрец пробился сквозь толпу, окружавшую коня, и в волнении обратился к народу.
— Несчастные! — воскликнул он. — Что за безумье овладело вами? Вы верите бегству врагов? Вам не известны коварство данайцев и хитрость Одиссея? Не верьте коню, троянцы! Что бы тут ни было, бойтесь данайцев, даже и дары приносящих!
Лаокоон метнул тяжелое копье в бок деревянного коня. Копье вонзилось в сосновую доску и застряло, качаясь. Дрогнула громада коня, загудело пустое чрево. Еще минута — и троянцы разнесли бы коня и обнаружили бы скрытых в его недрах ахейцев… Но, видно, сама богиня Афина оберегала ахейских героев. Толпа оттеснила жреца и дала дорогу десятку троянских пастухов. Загорелые, с огрубевшей кожей, в одеждах из козьих шкур, они с криками тащили связанного человека, чужестранца, и подталкивали его кулаками и дубинками. Хитон пленника был разорван, тело испещрено синяками и кровавыми ссадинами, в волосах и бороде запутались стебли засохшей травы.
Пастухи бросили пленника к ногам царя Приама.
— Мы поймали бродягу в тростниках у реки! — кричали они. — Это данаец! Соглядатай! Смерть ему!
Приам приказал развязать пленника. Данаец обвел глазами троянцев и воскликнул:
— Горе мне! Ахейцы хотели убить меня, а теперь и троянцы угрожают мне смертью!
Услышали слова пленника и ахейские воины, скрытые внутри деревянного коня. Они узнали его. Это говорил Синон, эвбеец.
Приам потребовал, чтобы чужестранец объяснил, кто он такой.
— Зачем ты скрывался в тростниках? — спросил он. — Какое зло у тебя на уме?
— Я скажу тебе правду, царь, — сказал пленник, — даже если ты прикажешь потом убить меня. Да, я ахеец. Меня зовут Синон. Я бежал от ахейцев, потому что мне грозила гибель. Моим врагом был коварнейших из смертных, злобный Одиссей. Он уже погубил ложными обвинениями моего родича и вождя, благородного Паламеда. Я негодовал и вслух обличал злодея; тогда он поклялся отомстить и мне. Проходили годы, и я думал, что враг мой забыл о своей клятве. Я плохо знал его ненасытную злобу! Долгая война измучила ахейцев. Нас томили неприветливые песчаные берега Геллеспонта. Мы мечтали о прохладных лесах и веселых долинах покинутой отчизны. Не раз уже требовали мы бросить бесплодную осаду Трои и отплыть обратно. Верховный вождь был вынужден созвать собрание. Мы сошлись на площадь перед кораблями и долго спорили, но не могли прийти ни к какому решению. Тогда Одиссей, с великим шумом и криком, притащил на площадь Калхаса, прорицателя. Долго лукавый Калхас отказывался говорить, будто бы не смел открыть нам жестокую правду. Наконец он уступил. Трусливый и лживый пророк! «Мы можем благополучно вернуться на родину, — сказал он, — если принесем богам ужасную жертву — одного из наших товарищей». — «Кого же избрали боги в жертву?» — спросили Калхаса. Я знал, что, в угоду Одиссею, он назовет меня. Так и случилось…
Синон прервал свою речь, словно не в силах был продолжать. Затем он с трудом заговорил снова:
— Ахейцы обрадовались. Еще бы! Так просто было спастись — убить только одного соплеменника! Никто не заступился за меня. Уже был сложен костер для жертвоприношения; уже на голову мою возложили белую повязку… Но в последнюю ночь, перед самой зарей, мне удалось бежать. Я спрятался в тростниках на берегу Скамандра. Ахейцы не нашли меня. Они подняли паруса и отплыли на родину, а мне уже никогда не увидеть родной земли, престарелого отца и милых детей! О Приам! Сжалься надо мной, несчастным, сжалься!
И Синон с рыданием упал на колени.
Приам поднял его и сказал дружелюбно:
— Утешься, злополучный, забудь отныне своих коварных собратьев. Мы дадим тебе приют. Но сначала скажи, зачем сооружен этот конь? Кто
