Потемневшая кожа стала полупрозрачной – такой бывает пластинка сушеного мяса, если смотреть сквозь нее на свет. Весь он был сухим и матовым, за исключением глаз – двух сверкающих полусфер, которые светились, разгораясь и угасая, как два раскаленных уголька, когда их кто-то раздувает, то и дело набирая воздуха. Сухие губы растянулись в оскале, обнажив пятнистые десны и два ряда маленьких желтоватых, невероятно острых зубов.
Монстр навис над Ладиславом Заяком, туберкулезным стариком из Гродно, прибывшим недавно. Сетракян помогал Заяку, показывал, что к чему, защищал от беды. Его болезнь прямым ходом вела в пылающую яму, но Сетракян взял Заяка в помощники и в критические моменты укрывал его от надсмотрщиков-эсэсовцев и украинских охранников. Ладислав, однако, умирал. Легкие отказывали, и он потерял желание жить: ушел в себя, постоянно плакал, говорил редко. Заяк превратился в помеху для Сетракяна, он все глубже опускался в пучину отчаяния. По ночам, чуть ли не до самой зари, старик кашлял и тихонько рыдал.
И вот теперь, наклонившись над Заяком, монстр разглядывал его. Ему, похоже, нравилось тяжелое дыхание старика. Как ангел смерти, он укрыл своей чернотой хрупкое тело Заяка и жадно зацокал сухим языком.
Что монстр сделал потом… Сетракян этого не увидел. Были какие-то звуки, но его уши отказывались их слышать. Огромная, злорадно сопящая тварь склонилась над головой и шеей старика. И что-то в этой позе говорило о том, что монстр… кормится. Тело Заяка подрагивало, но – удивительное дело! – старик не просыпался.
Он так и не проснулся…
Сетракян зажал себе рукой рот. Однако монстру, похоже, не было до него дела. Тварь интересовали только больные и увечные. К рассвету в бараке появилось три новых трупа, а монстр выглядел куда более упитанным, его кожа стала упругой и эластичной, хотя и осталась темной.
Наконец Сетракян увидел, как чудище растворилось в темноте, покидая барак. Авраам осторожно поднялся и подошел к трупам. В слабом свете начинающегося утра он осмотрел тела. Он не нашел никаких повреждений, кроме разрезов на шее. Очень тонких, практически незаметных. Он тоже не заметил бы их, если бы сам не был свидетелем этого ужаса…
И тут до Авраама дошло. Эта тварь. Она же вернется… И очень скоро. Концентрационный лагерь – плодородное поле, где тварь будет пастись, пережевывая всех незаметных, всех позабытых, всех ненужных. Будет пастись… пока не сжует всех. Всех до единого.
Если только кто-то не восстанет, чтобы остановить ее.
Кто-то…
Он, Авраам…
Процесс пошел
Пассажир эконом-класса
Энсель Барбур, оставшийся в живых пассажир рейса 753, нежно обнимал жену Анну Марию и двоих своих детей – восьмилетнего Бенджи и пятилетнюю Хейли. Они сидели на синем ситцевом диване в залитой солнцем гостиной их дома во Флэтбуше. Не остались в стороне даже Пап и Герти, два больших сенбернара, которых по случаю важного события пустили в дом: собаки, донельзя обрадованные возвращением хозяина, устроились рядом, положив большущие лапы ему на колени и благодарно тычась в грудь.
В самолете Энсель сидел у прохода, в кресле 39G. Он возвращался с семинара по обеспечению безопасности баз данных, который проходил в Потсдаме, к юго-западу от Берлина. Барбур был программистом. Участие в семинаре оплатила торговая фирма из Нью-Джерси, которая заключила с Энселем четырехмесячный контракт, опасаясь вирусных атак: по всей стране из компьютеров были уже похищены миллионы номеров кредитных карточек клиентов. Ранее Энсель никогда не покидал Америку и очень тосковал по семье. В программе четырехдневного семинара были и свободное время, и экскурсионные туры, но Энсель не выходил из отеля. Он предпочитал сидеть в номере над своим ноутбуком: с помощью веб-камеры устраивал сеансы видеосвязи с детьми и играл с незнакомцами в «Червы» по Интернету.
Для Анны Марии, женщины суеверной и замкнутой, трагическое завершение рейса 753 только подтвердило обоснованность страха перед воздушными путешествиями, да и вообще всякими новшествами. Она не водила автомобиль. Строго соблюдала десятки различных ритуалов, в том числе обязательно прикасалась ко всем зеркалам в доме и протирала их, точно зная, что этим отгоняет беду. Ее родители погибли в автомобильной катастрофе, когда ей только-только исполнилось четыре года – сама она чудом выжила при аварии, – и девочку воспитывала незамужняя тетка, которая умерла за неделю до свадьбы Анны Марии и Энселя. Рождение детей лишь укрепило ее в отшельничестве и обострило страхи до такой степени, что Анна Мария, случалось, по нескольку дней подряд не выходила из дому, где чувствовала себя в относительной безопасности, полностью полагаясь на Энселя, который и связывал ее с внешним миром.
Известие о страшной беде в самолете потрясло ее до глубины души. То, что Энсель выжил, принесло ей безмерное облегчение, она восприняла это как знамение свыше, подтверждение того, что ее уход от мира и соблюдение ритуалов угодны Богу.
Энсель, со своей стороны, также от всей души радовался возвращению домой. Бен и Хейли пытались забраться на него, но он им не позволял этого из-за неутихающих болей в шее. Скованность – мышцы были как мучительно скрученные канаты – сосредоточилась в горле, но постепенно распространялась вверх, к ушам, охватывая углы нижней челюсти. Когда скручиваешь канат, длина его уменьшается. Нечто подобное происходило и с мышцами Энселя. Он повертел головой, надеясь, что такая хиропрактика принесет облегчение…
ЩЕЛК… КРАК… ХРУП…
От боли его согнуло вдвое. Зря он так. Никакая хиропрактика не стоит таких спазмов.
Позже Анна Мария, зайдя на кухню, увидела, что Энсель ставит в шкафчик над плитой пузырек с ибупрофеном. Он сразу выпил шесть таблеток – максимальную суточную дозу – и едва сумел протолкнуть их через горло.
Радость в глазах жены тут же сменилась страхом.
– Что случилось?
– Ничего, – ответил он, хотя от боли не мог даже покачать головой, но все же решил не волновать жену. – После самолета болит шея. Наверное, затекла. Неудобно сидел, когда летели.
Анна Мария стояла в дверях, нервно ломая пальцы:
– Может, не следовало уезжать из больницы?
– А как бы ты справилась одна? – ответил он резче, чем ему хотелось бы, да еще дернул головой.
ЩЕЛК, КРАК И ХРУП…
– Но что, если… если тебе придется вернуться туда? Что, если на этот раз они захотят, чтобы ты там остался?
Это было так мучительно – бороться с ее страхами, скрывая собственные.
– Я не могу пропускать работу. Ты же знаешь, с деньгами у нас туго.
Они жили только на его жалованье, тогда как в Америке практически во всех семьях работали двое. И он не мог взять вторую работу: кто бы тогда покупал продукты?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
