«Что она делала? — спросил я. — Кто помогал ей?»
«Она пришла сюда, ко мне, — ответил он. — У нее были остатки жалованья, но она берегла их для ребенка, поэтому, когда был наплыв посетителей, я позволял ей прислуживать за столом и чистить уборную, давал ей остатки пищи, чтобы поддержать ее. А когда наступили роды, я пустил ее в комнату всего за одно су. Полцены». Он казался очень довольным собой, как и своим благодеянием.
Мари-Лор била дрожь. «Он не забыл ни минуты этого дня», — думала она.
Жозеф, должно быть, почувствовал смятение девушки.
— Поразительная глупость, не правда ли, — спросил он, — говорить с ним о телескопе?
— Но я думала не об этом, — сказала она.
— Но об этом подумал кто-то в этой гостинице. Последнее, что я запомнил, выходя во двор, — это гнусный удар по голове, а мой телескоп и деньги исчезли. Как и лошадь. Я пошел домой пешком. На полпути я встретил Батиста, который разыскивал меня. По дороге мы проходили мимо монастыря, и у меня мелькнула мысль покаяться в своих грехах, попросить убежища и навсегда отказаться от женщин. Но конечно, — Жозеф усмехнулся, — я ничего не сказал, и мы не остановились. Вместо этого я потребовал, чтобы Батист отвел меня в гостиницу в Кэранси. Я помнил, что говорил отец о девушке, служившей там. И он оказался прав: с таким талантом ей следовало бы поехать в Париж и сделать карьеру. Все каникулы я ходил туда каждый день, заглушая чувства и становясь таким же бесчувственным, каким мне казался весь мир. Это не помешало мне сказать отцу в день своего отъезда, что он тиран, убийца и губитель всего невинного и доброго. И я больше никогда не приезжал домой. До этого дня…
В школе я никому не рассказал, что случилось с Клер. Я еще никогда не был таким превосходным актером, как тогда, развлекая друзей сладострастными подробностями всего, что она позволяла мне делать с ней во время этих каникул (всему этому я научился от девушки из гостиницы), до тех пор, пока уже перестал отличать правду от фантазии…
Жозеф помолчал.
— Я никому не рассказывал эту историю до… до сегодняшнего дня. Батист знает, конечно, я бормочу что-то, когда пьян. Но Клер всегда в моей памяти, я чувствую себя виновным, и злым, и… растерянным. Ужасно растерянным, Мари-Лор.
— Я понимаю, — прошептала она.
— Да, думаю, что ты понимаешь.
Может, следует сказать ему что-нибудь еще? Успокоить, заверить, что любит его, как и прежде?
Возможно, она могла бы сказать, что он не должен чувствовать себя виновным.
«Ты был молод, — могла бы сказать Мари-Лор. — Ты был всего лишь мальчиком, хотел вести себя достойно, и не твоя вина, что никто не научил тебя этому».
Или: «Это все в прошлом. Ты же не можешь всю жизнь обвинять себя».
Она могла бы сказать: «Бесполезно, знаешь ли, притворяться гнусным малодушным человеком только потому, что ты боишься, что действительно можешь стать таким. Потому что ты не такой, даже если сам не знаешь, какой ты на самом деле».
Все хуже и хуже. Снисхождение и нравоучение.
И Мари-Лор промолчала. Только крепко обняла Жозефа и горевала вместе с ним, пока темное небо не посветлело.
Глава 15
Они больше не говорили об этом. Следующей ночью они почти и не разговаривали, так сильно было их желание ласкать, целовать, обладать друг другом. Они вознаградили себя за потерянный вечер.
Конечно, услышав историю Клер, Мари-Лор понимала, что секс без предохранения невозможен. Однако как-то в один из вечеров Жозеф предложил ей, если она хочется ощутить внутри себя извержение его семени, взять его плоть в рот.
— Ты хочешь, чтобы я это сделала? — спросила она. Он лежал на спине, расслабившись, обнимая ее за плечи.
— Да, мне бы этого хотелось.
Жозеф протянула руку, но ее лицо выражало сомнение.
— Не знаю, — сказала она. — Мне кажется, что ты слишком велик для моего рта. Даже… сейчас.
Его пенис был мягким, опорожненным, влажным. Она взяла его в ладонь, посмеиваясь от удовольствия. Пенис начал твердеть от ее прикосновений.
— Минуту назад вы были слишком большим, месье. А сейчас…
«Я дразню его, — думала она, — дразню, так же как и себя».
Жозеф приподнялся на подушках и дотронулся до ее лица.
— Спокойно, спокойно, не спеша. Не волнуйся, дорогая. Мы просто посмотрим, как далеко сможем зайти.
Согнув колени и расставив ноги, чтобы она могла встать на колени между ними, Жозеф продолжал тихо ободрять, поглаживая ее веки, щеки и шею. Кончиками пальцев он обвел ее губы, вспухшие от поцелуев. Взяв ее голову, он наклонил ее вниз.
— Вдохни.
Мари-Лор вдохнула. Вдыхая, она втягивала его через губы, поверх языка, дальше влажной поверхности щек и глубже до самого горла. Она открывалась ему по-новому, и ей казалось, что так она разрушает барьеры, стоящие между ней и тем, кого любила. Она начала задыхаться, а он продолжал расти у нее во рту.
— Дыши, — приказал Жозеф. Голос его дрожал. Да, ей просто необходимо дышать.
Но как?
«Дыши через нос, идиотка!»
Вдыхаемый воздух нес в себе дорогие ей интимные запахи. Ничего удивительного, что она смущалась: интимность и дерзость этого акта ошеломляли. Как — она только потом осознала это — растущее ощущение своей власти над ним.
Жозеф застонал. Мари-Лор более уверенно стала играть с ним губами и языком. Быстро, медленно, снова быстро, пока он, задрожав, не вскрикнул. Жозеф схватил Мари-Лор за волосы, пытаясь направлять ее голову, но тщетно. Он уже не имел над ней власти.
В ее голове проносились сцены из гаремных историй. Она покоряла его или он ее? Была ли она дамой-повелительницей или смиренной наложницей, униженно стоящей на коленях? Мари-Лор не могла решить. Да это и не имело значения. Или, может быть, при определенных обстоятельствах, можно было быть и той и другой одновременно.
Его крики становились громче. Зажатая между его бедер, Мари-Лор обхватила Жозефа за талию и постаралась расширить горло, готовясь принять, проглотить горячую солоноватую жидкость, хлынувшую из него. Потом, обессиленная, упала на его живот.
— О Мари-Лор! — вздохнул Жозеф, притягивая ее к себе и обнимая. — О Мари-Лор…
— Тебе письмо, Жозеф, — объявил за чаем несколько дней спустя Юбер, — с очень солидной печатью. И ничего, — мельком взглянул он на жену, — для вас, мадам.
Коротко кивнув, он взял письма с серебряного подноса, который держал перед ним высокий молчаливый лакей.
— Это все. Нечего тебе стоять здесь, разинув рот. А письмо, адресованное мне, — добавил он, нахмурившись, — кажется официальным, и, вероятно, от меня требуют чего-то неприятного.
Жозеф узнал знакомый почерк на письме, которое дал ему брат.
— Это от Жанны, — сказал он. — Маркизы де Машери, — добавил он через минуту, когда стало ясно, что его брат и невестка забыли имя женщины, которую сосватали ему.
