русскую блокаду и уйти, чего бы это им ни стоило. Враг только ждал попутного ветра, и 2 июня, когда поднялся довольно сильный норд-ост[49], шведские корабли стали одни за другим выходить из гавани.
Русские суда, маневрируя, пошли на сближение с ними и первые открыли огонь. Суда русских эскадр были расположены таким образом, что каждый неприятельский корабль, рискнувший пройти между ними, подвергся бы обстрелу с обоих бортов.
Пространство же между мысом Крюсерорт и банкой Сальвором было занято особой эскадрой, состоявшей из кораблей «Святой Пётр», «Всеслав», «Принц Густав», «Не тронь меня», «Пантелеймон» и бомбового судна «Победитель».
Можно было предполагать, что шведы попытаются прорваться через банку, надеясь на своё лоцманское искусство.
И действительно, шведы избрали это направление.
Завязался горячий бой. Вражеские корабли, отстреливаясь, кильватерной колонной[50] двинулись через банку Сальвором. Но как ни были искусны их лоцманы, всё же шведам пришлось сбавить ход своих кораблей через мель, что оказалось наруку русским артиллеристам. И вскоре первый же шведский корабль, попавший под обстрел со стороны «Не тронь меня», загорелся от калёных ядер и взорвался.
Вася по-прежнему находился в личном распоряжении капитана корабля и снова стоял за его спиной на капитанском мостике. Он видел, как в дыму и огне поднялась горбом палуба неприятельского корабля, как в дымно-огненном вихре полетели кверху доски, брёвна, пушечные стволы, человеческие тела, как ярким пламенем пожирались разлетевшиеся огненными хлопьями паруса.
Он слышал зловещий звук взрыва, который влился в общую музыку боя, грохотавшего над морем. Под ногами раздавались один за другим оглушительные удары пушечных залпов, сотрясавших корабль до самого киля.
Неприятельские ядра с тяжёлым шуршанием пролетали над головой и падали позади корабля. Некоторые ложились впереди его или в непосредственной близости, по бокам, вздымая высокие столбы воды.
Но страха, того страха, от которого ранее по временам делалось сухо во рту и в сердце забирался неприятный холодок, Вася больше уже не испытывал, хотя тело его невольно ещё сжималось при близком полёте ядра.
Бой продолжался без перерыва двое суток.
Один за другим загорались, взрывались, шли на дно шведские корабли.
Особенно радовало сердце русских моряков новое бомбовое судно «Победитель». Оно с дальней дистанции обстреливало шведские суда взрывательными бомбами. В конце концов шведы всё же прорвались и ушли, но потери их были огромны: они лишились десяти боевых кораблей. Преследование их продолжалось более чем двое суток и стоило им почти всей гребной флотилии.
Пострадал и наш гребной флот: влетев в пылу сражения в бухту Свенска-зунд, наши галеры попали под обстрел шведских береговых батарей и понесли большие потери.
Преследование неприятеля наконец прекратилось. Корабли нашего флота стали приводиться в порядок: прочно заделывались пробоины, ставились новые мачты, уничтожались всякие следы боя.
На судах хоронили павших в бою.
Торжественны и печальны были погребальные напутствия погибшим в боях морякам. Их тела, завёрнутые в парусину, с тяжёлым грузом в ногах, покоились на палубе в ожидании погребения по морским обычаям.
Среди них находилось и тело мичмана Дыбина. Глаза его, в которых когда-то горела отвага, были закрыты, лицо – спокойно, словно в этом первом бою с врагом нашёл он своё счастье, за которым так рано вышел на дорогу жизни.
Вася стоял около него и горько плакал, пока тело его друга не было спущено в море вместе с другими под салют корабельных пушек.
Глава 26
Последние годы в корпусе
В корпус Вася возвратился, как ему казалось, совсем иным, чем он был до своего боевого плавания на корабле «Не тронь меня».
Потеряв в бою Дыбина, он ещё сильнее привязался к Пете Рикорду. В свободные от занятий часы он теперь не расставался с ним.
Почти с детским восторгом глядел Петя Рикорд на георгиевскую медаль, украшавшую грудь Васи.
Однако самого Васю эта медаль, возвышавшая его в глазах кадетов и даже начальства, мало занимала. Он обладал чем-то более высоким: возмужавшим в бою сердцем, закалённой волей.
Он снова засел за книги. Через год он был произведён в капралы, потом в сержанты и снова плавал, на этот раз на кораблях «Вячеслав» и «Прохор».
Считая себя уже совсем большим, Вася завёл журнал, в который стал записывать свои мысли и наиболее важные события жизни.
Но что было важно?
Будущее ещё рисовалось неясно. А прошедшее детство ещё стояло рядом. Оно недалеко ушло. Порою снова хотелось посмотреть, как кувыркаются голуби в небе над домом дядюшки Максима и пробежаться с Юлией по кривым московским улицам, увидеть её лёгкую фигурку, мелькающую меж деревьев подмосковного парка.
Однажды Вася записал в своём журнале:
«Вчера получил от дядюшки Максима письмо и миниатюру Юлии, писанную на слоновой кости. Юлия весьма пригожа. Как снова пойду в плавание, возьму оную миниатюру с собою. То будет мне всегда приятным воспоминанием, какое никогда не исчезнет».
В последние годы учение давалось ему легко. У него была жадная память, которая крепко хранила всё приобретённое. Выпускной экзамен он сдал вторым, но чина мичмана получить не мог: ему ещё не было семнадцати лет.
Это его огорчило.
Он жаловался на свою неудачу Пете Рикорду, но тот, хотя и выражал ему сочувствие, в душе был доволен тем, что его друг пробудет вместе с ним в корпусе ещё целый год.
Вася не посещал более классов. Он ушёл с головой в науку, расширял свои познания в истории, математике, физике и многих языках, чтобы иметь возможность объясняться с любым народом, который может встретиться мореходцу в его плаваниях.
Летом 1792 года Вася оставался в Кронштадте. В эти дни он бывал частым гостем у Курганова, который уже состарился, одряхлел. По-прежнему охотно принимал Васю и инспектор корпусных классов Никитин.
Вася часто возвращался от него с целой охапкой книг. Он жадно читал и Локка, и Декарта, и Вольтера, и Руссо, и Хераскова, и Ломоносова.
В книгах он находил ответы на запросы своего пытливого ума, черпал нравственную силу, учился познавать себя, чтить высокое достоинство человека, видеть в нём отдельный сложный мир, а не пешку в руках сильных, воспитывать в себе чувство высшей любви к родине.
А сердце его по-прежнему влекло только к морю. И по ночам, поставив возле себя свечу, раскрыв книгу, он воображал себе путешествия, которых ещё не совершил, земли, которых ещё не видел. Он как бы оставался ещё мальчиком. Душа его была полна высоких и чистых помыслов, и не было жертвы, которой он не принёс бы для того, чтобы осуществить свои мечты.
Порой он
