Кулаки летят снова. Кровь на костяшках, на полу, на футболке. Я снова кричу, уже громче, сорвавшись на визг:
— Пожалуйста! Он того не стоит! Ты его убьёшь!
Тишина. Ноль реакции. Ярохин будто выключен из реальности. Тогда я делаю единственное, что приходит в голову:
— Если ты сейчас не остановишься, я уйду. Слышишь? Уйду! Навсегда!
Эти слова будто пробивают невидимую стену. Рука застывает в воздухе. Ярослав оборачивается, встречаясь со мной взглядом. В глазах ещё пульсирует злость, но вместе с ней появляется и осознание.
Он тяжело выдыхает, отступает. Вовчик, стонущий, на четвереньках пытается отползти. Его лицо — сплошная кровь.
— Если я тебя ещё хоть раз увижу рядом с ней, клянусь… — голос Ярослава хрипит. — Я тебя убью.
На шум вваливается охрана. Двое мужиков в чёрном, громкие вопросы, суета.
— Всё в порядке. Мы разобрались, — рык Ярика звучит так, что охранники даже не приближаются.
Один из них бурчит с раздражением:
— Молодые люди, вон отсюда. За пределами клуба свои дела решайте.
Я чувствую, как дрожат ноги. Беру Ярослава за руку… тёплую, но липкую от крови, и тяну к выходу. Он не сопротивляется. Толпа расступается. Только шепот за спиной и чьё‑то нервное: «Жесть…».
Снаружи прохладно. Ночной воздух бьёт свежестью, я глотаю его жадно, как после долгого заплыва.
Мы идём вдоль улицы, не говоря ни слова. Свет фар скользит по асфальту, где‑то вдали играют басы.
Я не выдерживаю и просто прижимаюсь к нему. Утыкаюсь лицом в грудь, чувствую его запах — запах, в котором перемешались страх, ярость и что‑то до боли родное. Сердце Ярохина стучит так быстро, будто тоже не верит, что всё закончилось.
Ярослав дрожит. Тяжело дышит, плечи ходят вверх‑вниз.
— Всё… всё хорошо, — шепчу, хотя понимаю, что ни мне, ни ему сейчас не хорошо. Это просто слова, чтобы дышать не так больно.
Его ладони ложатся мне на спину, прижимают крепче, будто боится отпустить. Его подбородок касается моей макушки, дыхание горячее, хриплое. С груди невольно срывается всхлип.
— Не плачь. Всё позади, слышишь? — голос глухой, обожжённый злостью, но мягкий.
Он отстраняется чуть‑чуть, ловит мой взгляд. В его глазах ни капли упрёка, только боль и тревога.
— Прости, что чуть не опоздал…
И я понимаю, что не смогу ответить ничего. Потому что в его голосе правда. Потому что мне действительно страшно представить, что было бы, не появись он вовремя.
Слёзы хлынули вдруг, сами собой. Я пыталась держаться, но теперь не держусь. Щёки жжёт, в горле ком, дыхание сбивается.
Ярослав стирает слёзы большим пальцем, так неуверенно, будто боится причинить боль. Никто никогда не видел меня такой… но рядом с ним не стыдно.
— Дин, не надо… не плачь, пожалуйста, — он шепчет это едва слышно. — Всё кончилось. Все хорошо…
Я киваю, но не могу перестать дрожать. На секунду кажется, будто снова ощущаю касание чужих рук. От этих воспоминаний резко вздрагиваю.
Ярослав это замечает, вытягивает меня ближе, закрывает в кольце рук.
— Всё. Он к тебе больше не подойдёт. Клянусь.
Верю. Может быть, впервые в жизни верю ему безоговорочно.
Мы стоим молча. Ветер холодит кожу, сушит слёзы. Дальний шум города возвращает ощущение реальности. Машины проезжают, клуб позади всё ещё гудит. Но я здесь, на улице, с ним.
Ярик берёт мои руки в свои — тёплые, сбитые, с разбитыми костяшками, кровью под ногтями.
— Больно? — спрашиваю шёпотом.
— Терпимо, — усмехается. — Бывало и хуже.
Смотрю на его пальцы — распухшие, покрытые царапинами, и всё внутри сжимается.
— Зря так сильно… мог же себя сдержать.
— Не мог, — его глаза снова темнеют. — Когда увидел тебя и этого... всё помутнело.
Мне нечего сказать. Просто беру его ладонь и прижимаю к своей щеке. Ему не нужны оправдания. Ярохин меня защищал… теперь я точно знаю, что небезразлична ему.
Утыкаюсь лицом ему в плечо. Ярослав в ответ сжимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Да и плевать. Даже если весь воздух в мире резко закончится, я готова вечность стоять с ним вот так.
Глава 48
Ярослав
До сих пор внутри всё кипит. Что‑то дергается, скребёт изнутри, словно ярость живёт там отдельным зверем и не хочет отпускать. Кулаки жжет, костяшки саднят, кожа на одной ладони лопнула, но пофиг.
Если бы не Дина, реально бы убил Вовчика. Мудак конченый. Пусть только попробует ещё раз в поле зрения появиться — пожалеет, что вообще родился.
Дина рядом, и из‑за этого вся буря во мне постепенно стихает. Я чувствую, как она прижимается ближе, как утыкается лбом в мою грудь. Её дыхание рваное, сбившееся, будто она до сих пор не может успокоиться. А у меня голова проясняется. Медленно, но верно. Её запах — какой-то родной, тёплый, уютный. Я обнимаю крепче, не хочу отпускать. Ни сейчас, ни вообще.
Пусть весь мир катится к чёрту, главное, чтобы она была рядом.
— Всё будет хорошо. Все закончилось, — шепчу ей тихо, хотя сам не особо верю. Просто, если сейчас не сказать, она ещё сильнее развалится, а я этого не допущу.
Дина едва слышно всхлипывает, и ещё сильнее прижимается ко мне. Так хрупко, что мне кажется, стоит чуть неосторожно вдохнуть, и она рассыпется у меня в руках.
Вот тогда я точно пойму, зачем живу. Чтобы защищать её. От всех, кто хоть словом, хоть взглядом тронет. Подальше от всех гадов, от всей этой грязи, что вечно липнет к нам. Прижимаю к себе сильнее, и от этого будто сам начинаю приходить в себя. В груди всё ещё пульсирует злость, но уже не такая дикая. Больше усталость. Как после ливня, когда молнии погасли, но гроза всё ещё гремит где-то вдали.
Дина вдруг тихо отстраняется и поднимает на меня глаза.
— Надо обработать раны, — говорит спокойно, но губы подрагивают. Я хмурюсь, только сейчас осознавая, что руки в крови.
— Не парься, — бурчу. — Уже не болит.
— Не спорь, — отрезает твердо. — Пойдём.
Она тянет меня к машине, и я, как дурак, послушно иду. Просто потому что это она.
Открываю багажник, достаю аптечку. Сажусь на край сиденья. Дина стоит напротив, сжимает в руках перекись и ватные диски.
Затем начинает осторожно обрабатывает порезы, кажется, даже дышит сосредоточенно. Руки чуть дрожат, но двигаются уверенно. Когда ватка касается костяшек, слегка щиплет, но я и не морщусь.
— Больно? — спрашивает она, бросая короткий взгляд.
Я смотрю на неё и думаю, что боль вообще не тут.
— Нет, — отвечаю коротко.
Не больно только потому, что она рядом.
— Хорошо… ещё немного, — тихо выдает.
Дина дотрагивается до моей щеки, обрабатывает порез на скуле, потом над бровью. Всё делает аккуратно, почти нежно, будто боится навредить.
Смотрит своими внимательными глазами, и у меня внутри всё переворачивается.
Её пальцы прохладные, но кожа обжигает.
Сердце сбивается с ритма, я ловлю себя на мысли, что готов терпеть хоть целую ночь эту «обработку», лишь бы она не отстранялась.
Когда заканчивает, складывает всё в аптечку, но остаётся стоять. Я гляжу на неё, дыхание чуть тяжелее обычного.
— Спасибо, — выдыхаю.
— Не за что, — спокойно отвечает, но в голосе легкая усталость.
Она будто чего-то ищет в себе, может, силы, чтобы сказать то, что крутится в голове. Молчит несколько секунд, потом вдруг тихо:
— Ты был прав насчёт Вовчика.
Я поднимаю голову, просто смотрю на неё и не могу налюбоваться.
— Арина сказала, что это он слил фото… — голос срывается. — Зря я тебе тогда не поверила.
Меня как будто кольнуло. Не из-за радости, что оказался прав, а от того, как это звучит.
Она говорит — «зря», и я понимаю, что это про всё сразу. Про нас, про недоверие, про каждый холодный взгляд, который я ловил от неё после того дня.
— Теперь веришь? — спрашиваю, глядя ей прямо в глаза.
Дина кивает, и я не удерживаюсь, беру её за талию, притягиваю ближе. Она не сопротивляется. Смотрит на меня, и этот взгляд… Всегда одно и то же. Чёрт возьми, да у меня в груди будто резетка коротит. Сердце превращается в жидкий кисель, разум в ахерах, остаётся только она.
