не церемониться.
Марьяна стояла на нижней ступеньке, ссутулившись и спрятав руки в карманы дешёвого пуховика. Голову её покрывал толстый шерстяной платок, намотанный в несколько слоёв. Сейчас она меньше всего напоминала зловещую ведьму, насылающую порчу на конкурентов. Скорее, уставшую женщину из очереди в поликлинику, замученную бытом и безденежьем.
— Заходи, — сказал я, отступая в сторону. — Холодно.
Она кивнула, отряхнула сапоги о решётку и скользнула внутрь. Мы прошли в зал, где было теплее, но свет я включать не стал. Уличных фонарей и света от холодильников с напитками вполне хватало, чтобы видеть друг друга, но не видеть лишнего.
Марьяна стянула платок, открывая лицо. Под глазами залегли тёмные тени, кожа казалась серой. Но сами глаза горели. В них была тревога, смешанная с надеждой.
— Простите, что поздно, Игорь, — голос её был тихим. — Я узнала, что вы вернулись в город. Слухи у нас быстро летают, быстрее ветра.
— К делу, Марьяна, — я присел на край стола, скрестив руки на груди. — Ты здесь не для того, чтобы обсуждать моё шоу.
Она нервно дёрнула край шарфа.
— Ане лучше. Врачи в больнице в шоке. Говорят — ремиссия. Анализы чистые. Они не понимают, как такое возможно за пару недель.
— Рад слышать, — кивнул я. — Значит, терапия работает.
— Работает, — она подняла на меня взгляд. — Но зима… Зима будет лютой, Игорь. Я чувствую это костями. Холод идёт не просто с неба. Он идёт из земли. Аня слабая ещё. Ей нужно укрепление. Тот мёд… он кончился.
Я посмотрел на неё. В её взгляде не было жадности, только материнский страх. Животный ужас перед тем, что болезнь может вернуться.
Молча встал и пошёл на кухню.
— Жди здесь.
Зайдя в святая святых, я плотно прикрыл за собой дверь. Мой «стратегический запас» хранился не в сейфе и не в холодильнике. Он был спрятан там, где никто не догадался бы искать — в старой банке из-под дешёвого кофе, стоящей на самой верхней полке среди специй, которые мы редко использовали.
Я достал глиняный горшочек, который дала мне Травка. Он был тёплым на ощупь. Снял крышку. Густая янтарная масса слабо светилась в темноте. Я взял маленькую стеклянную баночку из-под детского пюре — специально припас для таких случаев. Удивительно, что никто из нашей «банды» её так и не выкинул. Наверное, тоже планировали как-то использовать. У поваров не бывает лишних предметов, и уж тем более, тары.
Повернувшись спиной к двери, чтобы даже сквозь щёлку никто не увидел объёмов моего «сокровища», я зачерпнул пару ложек.
Я не был жадным. Но я был осторожным. Никто, даже Марьяна, не должен знать, сколько у меня этого ресурса. Если пойдёт слух, что у повара Белославова есть бочка эликсира бессмертия, меня разнесут на куски быстрее, чем я успею сказать «приятного аппетита». Дефицит создаёт ценность, а тайна создаёт безопасность.
Я закрыл горшочек, спрятал его обратно в банку из-под кофе и задвинул её за пачки с лавровым листом.
Вернувшись в зал, я протянул баночку Марьяне.
— Держи. Здесь хватит на месяц, если давать по капле в чай перед сном. Больше не надо. Передозировка жизнью тоже бывает опасной.
Она схватила баночку обеими руками, прижала к груди, словно это был слиток золота или сердце её ребёнка.
— Спасибо… — выдохнула она. — Я отработаю. Я всё сделаю…
— Как она? — перебил я. — Кроме анализов? Как настроение?
Марьяна замялась.
— Сидит дома. Книжки читает, рисует. Боится выходить. Я ей не разрешаю, там сквозняки, вирусы, люди злые…
Я нахмурился.
— Выгоняй.
— Что? — она опешила.
— Выгоняй на улицу, — жёстко повторил я. — Закутай в три шубы, намотай шарф до глаз, но выгоняй. Она должна хотеть жить, Марьяна. Мёд даёт энергию телу, но цель даёт сама жизнь.
Я подошёл к ней вплотную.
— Ты делаешь из неё консервы. Ставишь на полку в тёмном чулане и сдуваешь пылинки. Но дети — это не маринованные огурцы. Им нужно движение. Пусть лепит снеговиков, пусть кидается снежками, пусть общается с другими детьми. Жизнь в клетке, даже в золотой и стерильной — это не выздоровление. Это отсрочка.
Марьяна опустила глаза. По её щеке покатилась слеза.
— Я боюсь, Игорь… Я столько зла сделала. Вдруг это вернётся? Вдруг кто-то косо посмотрит?
— Волков бояться — в лес не ходить, — отрезал я. — А мы с тобой, кажется, с лесом теперь на «ты». Выводи её. Завтра же.
Она кивнула, шмыгнув носом. Спрятала баночку во внутренний карман пуховика, поближе к телу.
— Я поняла. Я выведу.
Потом она подняла голову, и выражение её лица изменилось. Слёзы высохли, в глазах вспыхнул тот самый злой огонёк, который я видел у неё при первой встрече. Это была уже не мать, а ведьма.
— Игорь, я по поводу Фатимы хотела сказать.
Я напрягся.
— Что с ней?
— Она затихла. Сидит в своём особняке, шторы задёрнуты, никого толком не видно. Прислуга болтает, что она то ли молится, то ли колдует целыми днями. Старая паучиха плетёт новую сеть.
Марьяна понизила голос до шёпота, полного яда.
— Но я могу… ускорить её конец. Я знаю ходы. Я знаю, где у её дома защита слабая. Я могу навести сухотку. Или порчу на кости. Чтобы её выкручивало так, как она других выкручивала. Она заслужила, Игорь! За то, что с вами хотела сделать, за сына её, за всё… Я могу сделать это чисто. Никто не узнает. Это будет мой подарок вам.
Марьяна уже начала, неосознанно, концентрировать силу. Её злость искала выход.
Я среагировал мгновенно. Резко шагнул вперёд и схватил её за запястье.
— Нет! — прямо произнёс ей в лицо. — Даже не думай.
Она дёрнулась, пытаясь вырваться, глядя на меня с непониманием.
— Почему? Она же враг! Она вас убить хотела!
— Она сама себя убьёт, — я не разжимал пальцев. — Слушай меня внимательно, ведьма.
Я заглянул ей прямо в зрачки, давя своей волей, усиленной лесным мёдом.
— Ты лечишь дочь светлым мёдом. Ты берёшь у меня чистую жизнь, чтобы влить её в своего ребёнка. А сама в это же время лезешь по локоть в грязь?
Марьяна замерла. Её рот приоткрылся.
— Ты знаешь закон равновесия лучше меня, Марьяна. Ты профессионал. Откуда, по-твоему, взялась болезнь Ани? Почему твой ребёнок начал угасать? Не «обратка» ли это за твои прошлые заказы? За привороты, за порчи, за сломанные судьбы, которыми ты торговала?
Она побледнела так, что стала похожа на привидение. Отшатнулась, прижимая руку к карману, где лежал мёд. Мои слова попали в цель, в её самый страшный, самый глубокий ночной кошмар, в котором
