понять, что можно, а что нельзя.
И вот я понимал, что с одной стороны, это должно быть о краснофлотцах — тогда всё сходится. Но у краснофлотцев не было адмиралов.
Но в 1922 году, и внутри Советской России, так о белых писать было нельзя.
«Да что же это такое?!» — думал я в раздражении.
Тогда над классной доской висел Ленин и ничего условного быть не могло. Я участвовал в литературно-художественном монтаже — это была такая странная форма сценического искусства, когда мальчики и девочки стояли в ряд, но не делали всякие цирковые фигуры (это был стиль двадцатых годов, а не семидесятых), а просто читали стихи и прозу. Время от времени играда музыка и Кобзон (да. он вечен) пел, как важен первый шаг, будущего стяг, неугомонный, недремлет враг… Итак, в этом странном представлении тоже были эти слова.
Некоторым моим товарищам тогда казалось, что про гвозди сочинил Маяковский — ведь про большевиков всё он. И музее хотел выставить их всех, плачущих.
И выходило, что всё это — про большевиков, а тут — адмирал.
Тогда я решил, что это про сражение при Моонзунде. Я как раз прочитал роман Валентина Пикуля.
Потом я решил, что это про гибель "Славы".
Но отчего — курс ост?
Почему на восток?
Сам Тихонов потом говорил: ""Тема этого стихотворения зародилась во мне ещё осенью семнадцатого года, когда моряки Балтийского флота в жестоких морских боях показали поразительное бесстрашие и высокое мужество, отбивая попытки германского флота захватить Ирбенский пролив и архипелаг Моонзунд. Я начал писать стихотворение об их доблести, но не успел его закончить. Но когда пришли трудные дни осени девятнадцатого года, когда белая армия генерала Юденича подступала по суше к красному Петрограду, а с моря английские военные суда вели морскую блокаду и совершали предательские нападения на корабли Советского флота, эта тема явилась совершенно заново”. [Тихонов Н. Собрание сочинений в 7 т. Т. 7 — М.: Художественная литература, 1976. С. 250. В комментариях (С.755) ссылка на сборник "Перекличка героев" (Воениздат, 1970).]
При этом версии множились — одни сообщали, что это история про последний выход в море кайзеровского флота, другие и вовсе считали, что это история про атаку английских торпедных катеров на Петроград (Вернее, на Кронштадт).
Для стихотворения, что написано в 1922 году, которое я читал наизусть в школьном классе, слишком большая роскошь была не иметь других смыслов, кроме буквальных. Я помню, как его разбирала учительница литературы, и в этот момент в классной комнате что-то задёргалось, как на лестнице в пустом доме, когда Нео видит сбой матрицы.
Удивительно другое — я не могу вспомнить навскидку комментариев современников, какого-то следа этого парадокса в мемуарах.
Извините, если кого обидел.
20 февраля 2016
История про то, что два раза не вставать (2016-02-22)
Извините, если кого обидел.
22 февраля 2016
Голем (День Советской армии. 23 февраля) (2016-02-22)
Восстание догорало. Его дым стлался по улицам и стекал к реке, и только шпиль ратуши поднимался над этим жирным облаком. Часы на ратушной башне остановились, и старик с косой печально глядел на город.
Восстание было неудачным, и теперь никто не знал — почему, это был хлеб для историков будущего. Чёрные танки вошли в город с трёх сторон, и битый кирпич под их гусеницами хрустел, как кости.
Капитан Раевский сидел в подвале вторые сутки. Он был десантником, превратившимся в офицера связи.
Раевский мог бы спуститься с остальными в сточный канал, но остальные — это не начальство. Остальные не могли отдать ему приказ, это был чужой народ, лишённый чёткой политической сознательности. Капитан Раевский был офицером Красной Армии, и, кроме ремесла войны, не имел в жизни никакого другого. Он воевал куда более умело, чем те, что ушли по канализационным коллекторам, — и именно поэтому остался. Он ждал голоса из-за реки, где окопалась измотанная в боях армия и глядела в прицелы на горящий город.
Приказа не было три дня, а на четвёртый, когда радист вынес радиостанцию во дворик для нового сеанса связи, дом вздрогнул. Мина попала точно в центр двора. От рации остался чёрный осколок эбонитового наушника, а от радиста — куча кровавого тряпья.
Теперь нужно было решать что-то самому. Самому, одному.
До канала было не добраться, и вот он лез глубже и глубже в старый дом, вворачиваясь в щели, как червяк, подёргиваясь и подтягивая ноги.
Грохот наверху утихал.
Сначала перестали прилетать самолёты, потом по городу перестала работать дальнобойная артиллерия — чёрные боялись задеть своих.
Но разрывы приближались — видимо, чтобы экономить силы и не проверять каждую комнату, чёрные взрывали дом за домом.
У Раевского был английский «стен», сработанный в подпольных мастерских из куска водопроводной трубы. Он так и повторял про себя — водопроводная труба, грубый металл, дурацкая машинка — но к «стену» было два магазина, и этого могло хватить на короткий бой. Застрелиться из него, правда, было бы неудобно.
И вот Раевский начал обследовать подвал. На Торговой улице дома были построены десять раз начерно, и на каждом фундаменте стоял не дом, а капустный кочан — поверх склада строился магазин, а потом всё это превращалось в жильё. Прошлой ночью он нашёл дыру вниз, откуда слышался звук льющейся воды — но это было без толку — там, среди древних камней, могла течь вода из разбитого бомбами водопровода или сочиться тонкий ручеёк древних источников.
Так на его родине вода текла под слоем камней, и её можно было услышать, но нельзя пить.
И теперь воды у него не было. Вода кончилась ещё вчера.
И вот он искал хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Раевский начинал воевать у другой реки, и сидя два года назад в таком же разбитом доме, понял, что жажда выгонит его под пули.
Жить хотелось, но воды хотелось больше. Это было то, что называлось жажда жизни, и Раевский, выросший у большой реки посреди Сибири, знал, что без воды ему смерть. Он боялся жажды, как татарина из своего давнего кошмара.
Про татарина ему рассказала старая цыганка, сидевшая на рельсах с мёртвым ребёнком на руках.
— Тебя убьёт татарин, — сказала цыганка Раевскому, когда он остановился перед ней на неизвестном полустанке с чайником в руке.
— Тебя убьёт татарин, — сказала цыганка. Один
