А вот письмо торговца полотном Джона Джонсона, посланное из Кале в Лондон жене Сабине в 1538 г.: «Я ложусь спать в десять часов вечера; не хотела бы ты оказаться со мной в постели, чтобы заставить меня задержаться? Твой любящий муж…» Сабина отвечает: «Я не питаю никаких сомнений, что, когда, по воле Господа, ты вернешься домой, мы придем к доброму согласию, как именно провести эти холодные ночи».
История одного брака
В XVI в., повинуясь скипетру королевы-девственницы Елизаветы, грянуло веселое Возрождение – эпоха шекспировского театра и королевских пиратов, роскошных особняков, кресел с подвижной спинкой («непристойным дневным ложем» называл их Шекспир), раздвижных столов, серебряных соусников, «леденцов для поцелуев» (конфет из цветочных лепестков, освежающих дыхание), атласных ночных сорочек и модной английской косметики, за которой посылала корабли мать султана.
Детей все еще обручают в весьма юном возрасте – двенадцати-четырнадцати лет, но, кроме материальных соображений, появились и другие причины для поспешности. «Выдавай дочерей замуж вовремя, чтобы они не вышли сами», – советует один елизаветинский лорд другому.
Если же отец не позаботился вовремя о судьбе дочери, события могли принять весьма неожиданный оборот. Так, в январе 1602 г. заключили тайный брак тридцатилетний Джон Донн, секретарь лорда-хранителя большой государственной печати Эджертона, и семнадцатилетняя Энн Мор, племянница лорда-хранителя. Через некоторое время Донн написал отцу своей возлюбленной сэру Джону Мору покаянное письмо: «Сэр, я признаю, что моя вина настолько велика, что не осмелюсь молить вас ни о чем более, как только поверить, что ни цели мои, ни средства не были бесчестными. Но во имя той, о которой я забочусь более, чем о состоянии моем и жизни (иначе я никогда не смог бы ни радоваться в этой жизни, ни наслаждаться в следующей), я смиренно прошу Вас избавить ее от ужасного испытания вашим внезапным гневом». У сэра Джона было достаточно причин для «внезапного гнева»: Донн, хоть и принадлежал к золотой молодежи, но не был аристократом, он перебивался случайными заработками и не имел постоянного источника дохода, а самое ужасное – он был католиком. И сэр Джон Мор постарался, чтобы новоиспеченный зять оказался в лондонской тюрьме Флит. Однако позже зять и тесть примирились, и брак был оглашен в апреле 1602 г. Выйдя из тюрьмы, Донн оказался не у дел, а некогда солидное наследство почти полностью иссякло. Более десяти лет супругам пришлось прожить в нужде. Джон тщетно искал постоянную работу, переходил от одного знатного покровителя к другому. Тем не менее он, по-видимому, был очень счастлив в браке. В 1611 г., когда Джон сопровождал своего нового патрона в заграничной поездке, он написал Энн послание, которое назвал: «Прощание, запрещающее печаль». В этом стихотворении взаимная любовь супругов становится отражением космической гармонии:
«Как шепчет праведник: пора! —Своей душе, прощаясь тихо,Пока царит вокруг одраПечальная неразбериха,Вот так безропотно сейчасПростимся в тишине – пора нам!Кощунством было б напоказСвятыню выставлять профанам…А нашу страсть влеченьем зватьНельзя, ведь чувства слишком грубы;Неразделимость сознавать —Вот цель, а не глаза и губы.Связь наших душ над бездной той,Что разлучить любимых тщится,Подобно нити золотой,Не рвется, сколь ни истончится»{ Английская лирика первой половины XVII века: Антология. М.: Издательство МГУ, 1989. С. 189.}.
Один из его биографов, Айзек Уолтон, пишет о Донне и Энн: «Между ними существовало такое родство душ, что однажды, находясь в отлучке, он увидел во сне жену с мертвым младенцем на руках. Позже Донн узнал от супруги, что в тот самый миг она разрешилась от бремени мертвым ребенком».
Энн родила двенадцать детей, семеро из них пережили свою мать. Она умерла в 1617 г., и после ее смерти Донн поклялся никогда больше не жениться.
Со смертью Энн биографы Донна связывают стихотворение «Вечерня в день святой Люции, самый короткий день в году»:
«Настала полночь года – день святойЛюции, – он лишь семь часов светил:Нам солнце, на исходе сил,Шлет слабый свет и негустой.Вселенной выпит сок.Земля последний допила глоток,Избыт на смертном ложе жизни срок;Но вне меня всех этих бедствий нот.Я – эпитафия всемирных бед.Влюбленные, в меня всмотритесь выВ грядущем веке – в будущей весне:Я мертв. И эту смерть во мнеТворит алхимия любви;Она ведь в свой черед —Из ничего все вещи создает:Из тусклости, отсутствия, пустот…Разъят я был. Но, вновь меня создав,Смерть, бездна, тьма сложились в мой состав»{ Английская лирика первой половины XVII века: Антология. М.: Издательство МГУ, 1989. С. 198.}.
В любви и на войне
XVII век, эпоха бурных политических схваток, подарил английской истории немало романтических эпизодов.
Один из самых своеобразных и трогательных связан с графом и графиней Нортумбелендскими. Эта пара вела весьма бурную и полную скандалов жизнь, в духе сатиры Филдинга; однажды, после очередной ссоры, они рассталась на целых два года, потом снова съехались. Но когда в результате порохового заговора Гая Фокса граф оказался в Тауэре, графиня тут же перевела прицелы своих орудий и разослала по всей стране множество писем, в которых поносила последними словами короля и правительство. Тем временем граф в тюрьме писал для сына руководство «Обращение с женщиной», где советовал держать жену в ежовых рукавицах и не позволять ей проявлять свой норов. Так он коротал время до своего освобождения, после чего воссоединился с графиней, и они снова зажили не тихо и не мирно, но вполне счастливо. Когда графиня умерла, все ожидали, что граф вздохнет с облегчением. Однако его горе было таким глубоким и неподдельным, что поразило всех его друзей.
Во время гражданской войны 1642–1649 гг. многие дворянки сопровождали своих мужей-офицеров всюду, куда тем указывала идти воля короля или Кромвеля. Анна Фэншоу, супруга Ричарда Фэншоу, военного министра, мать его четырнадцати детей, неизменно следовала за мужем, куда бы он ни направлялся – в Бристоль, Корнуолл, на острова Силли, в Ирландию, в Испанию, во Францию, в Бельгию, в Португалию. Когда ее муж попал в плен, Анна (как потом написала она своим детям) «неизменно каждое утро, как только часы пробьют четыре, взяв затемненный фонарь, совершенно одна, пешком шла из квартиры кузена Янгса на Чэнсери-Лейн в Уайтхолл – а там подходила к окну мужа и тихо его окликала; так мы с ним разговаривали, и иногда я настолько промокала от дождя, что вода затекала мне за ворот и выливалась у пят. Он рассказал мне, как следует обратиться к их генералу Кромвелю (что я непрерывно и делала), который очень уважал вашего отца и выкупил бы его к себе на службу на любых условиях».
Позже, после его освобождения, когда они плыли в Испанию, их судно чуть было не взял на абордаж турецкий военный корабль. Женщин немедленно закрыли внизу, чтобы не подвергать опасности. Однако Анна не пожелала разлучаться с мужем в такой решительный момент. «Этот зверь капитан запер меня в каюте; я долго стучала и кричала – бесполезно, пока наконец дверь не открыл юнга; вся в слезах, я упросила его проявить милосердие и одолжить мне свою синюю нитяную шапочку и просмоленную куртку. Он согласился, и я дала ему полкроны, надела его одежду, отшвырнув ночную рубашку, тихо выбралась наверх и встала на палубе рядом с мужем, не страдая ни морской болезнью, ни страхом; должна признаться, что поступила неосторожно, но сделать это заставила меня страсть, с которой я не могла справиться»{ Здесь и далее цит. по: Эптон Н. Любовь и англичане. Челябинск: Урал Л.Т.Д., 2001.}.
Они прожили вместе более двадцати лет, и после смерти Ричарда Анна написала: «Слава Господу, на протяжении всей нашей жизни мы всегда жили одним умом. Наши души тесно сплелись воедино, наши цели и планы были едины, наша любовь – общей, одно и то же вызывало у нас негодование. Мы настолько хорошо изучили друг друга, что с первого взгляда могли понять мысли супруга. Если когда-либо на земле существовало настоящее счастье, то Бог дал мне его в нем».
Леди Пендаррок повезло меньше – ее супруга взяли в плен революционеры, и он был обезглавлен. Архивы сохранили ее прощальное письмо:
«Милое мое сердце, наша печальная разлука никоим образом не способна заставить меня забыть тебя, и с тех пор я почти не думаю о себе, а едино лишь о тебе. Твои милые объятия, которые я до сих пор живо помню и никогда не забуду, эти верные свидетельства чувств моего доброго супруга, заворожили мне душу и вызвали в ней такое благоговение перед твоей памятью, что, будь это возможно, я собственной кровью скрепила бы твое мертвое тело, чтобы оно снова ожило, и (со всем благоговением) не сочла бы за грех еще ненадолго отнять у неба мученика. О, мой любимый, прости мне мою страстность – ведь это будет последняя (о роковое слово!) весточка, которую ты от меня получишь. Прощай, десять тысяч раз прощай, дорогой мой, милый. <…> Твоя печальная, но неизменно верная жена, которая будет любить даже твой мертвый прах».
