Вдова казненного роялиста леди Рассел записала в своем дневнике много лет спустя после того, как овдовела: «Сердце мое скорбит и не поддается утешению, ведь более нет со мной милого спутника, делившего со мной радости и печали. <…> Не сомневаюсь, что он обрел наконец покой, а вот я без него на это не способна».
По другую сторону баррикад тоже кипели нежные чувства. Суровый лорд-протектор Оливер Кромвель в краткие минуты, свободные от военных и политических баталий, писал своей супруге Элизабет: «У меня нет особых новостей, просто я люблю писать моей милой, которая неизменно обитает в моем сердце».
Со всею страстью
Англичанки XVII века были уже достаточно решительны не только для того, чтобы выходить замуж по любви, но и чтобы не влюбляться в первого встречного.
К примеру, Дороти Осборн, дочь губернатора острова Гернси, так сформулировала свои требования к будущему супругу:
«Существует очень много черт характера моего будущего мужа, которые способны сделать меня счастливой в браке. Во-первых, у нас должны быть общие наклонности, а для этого он должен получить такое же воспитание, как я, и быть привычным к тому же обществу; то есть он не должен быть слишком уж сельским джентльменом и разбираться лишь в охотничьих соколах да собаках, предпочитая тех или других собственной жене, но и не должен быть одним из тех, чьи жизненные цели простираются не далее желания стать мировым судьей, а на склоне жизни – главным шерифом, который не читает ничего, кроме свода законов, и не изучает ничего, кроме латыни, дабы пересыпать ею свои речи, изумляя этим своих бедных ссорящихся соседей и, скорее, устрашая их, нежели убеждая помириться.
Он не должен начать курс своего обучения в бесплатной школе, быть направленным оттуда в университет и достичь пика своей карьеры в Судебных Иннах, не иметь никаких знакомых, кроме прежних товарищей по обучению в этих местах, говорить на французском, почерпнутом из свода стародавних законов, и не восхищаться ничем, кроме рассказов о пирушках былых времен; он не должен также быть городским щеголем, постоянно обитающим в таверне, и посредственностью, что не в состоянии представить, как можно хотя бы час провести без компании – разве что во сне; дамским угодником, строящим куры каждой встреченной им женщине, думающим, что те ему верят, вечно смеющимся и над которым тоже смеются; ни мсье путешественником, с перьями на шляпе и в голове, который способен вести беседу лишь о танцах и дуэлях. Он ни в коем случае не должен быть глупым, сварливым, раздражительным, заносчивым либо алчным человеком, и ко всему этому следует добавить, что он должен любить меня, а я – его, со всею страстью, на которую мы только способны. Без всего этого его состояние, хотя бы и очень большое, не сможет меня удовлетворить, а если он обладает этими качествами, то даже его бедность не заставит меня раскаяться в своем выборе».
При этом своему суженому Дороти практически не оставляет выбора: «Я так долго жила на свете, располагая сама собой, что кто бы ни овладел мною, должен будет принять меня такой, какая я есть, не надеясь когда-либо меня изменить».
Дороти была большой противницей теории о том, что «брак обладает волшебным свойством порождать из пустоты любовь, не говоря уже о неприязни», но одновременно не одобряла и длительные помолвки. «Я не помню, чтобы когда-либо видела или слышала о какой-нибудь паре, которая воспитывалась вместе (а таких, кто обручен с детства, как ты знаешь, множество), и супруги бы не испытывали друг к другу глубочайшую неприязнь и не расставались бы при первой возможности».
Эта разборчивость принесла свои плоды. Дороти отвергла предложение сына самого лорда-протектора и после долгих лет противоборства с семьей вышла замуж за своего избранника – бывшего приближенного короля сэра Уильяма Темпла. В браке она была очень счастлива, что позволяло ей с резонным чувством превосходства вздыхать над горестной судьбой своих знакомых и соседей:
«Знавала я одного человека, очень красивого и способного стать истинным джентльменом, ведь, хотя он и не был, как говорят французы, grand philosophe, но, находясь в хорошем обществе и немного узнав мир, он мог бы стать не хуже многих, о которых и он сам, и окружающие весьма высокого мнения. Теперь же он похож на большого мальчика, только что закончившего школу; мы видим, как он только и делает, что бегает по поручениям жены и обучает для нее собаку разного рода трюкам, и это все, на что он способен, ибо в разговоре он говорит только сам, не давая никому вставить ни слова, и, услышав, что он говорит и как громко это делает, вы бы решили, что он пьян от счастья иметь жену и свору собак. Я так от этого устала, что вскоре заторопилась домой».
«Жена полковника Торнхилла – жертва самой дикой скотины из всех, когда-либо существовавших. В тот день, когда она приехала сюда (в Ноултон), он намеревался, похоже, приехать вместе с ней, но по пути заехал к старому приятелю и сказал ей, чтобы она ехала дальше, а он ее нагонит. Приехал он лишь на следующий вечер и был до того пьяным, что его немедленно пришлось уложить в постель, куда она и последовала за ним после ужина. Я даже перекрестилась при виде такого терпения».
«Возможно ли то, о чем говорят: что милорд и миледи Лестер серьезно поссорились и что, после того как он терпел ее сорок лет, сейчас он охаживает ее палкой и собирается добиться в семье полной власти? В какие же времена мы живем – вряд ли из десяти супружеских пар найдутся хотя бы две, которые не вопили бы во всеуслышание о своей неспособности найти общий язык».
Наблюдения Дороти Осборн-Темпл подтверждает священник англиканской церкви Джереми Тейлор: «Женщина рискует в браке большим, ибо нет у нее убежища, чтобы скрыться от дурного мужа; ей приходится замыкаться в своей печали и вынашивать плоды собственных неразумия и несчастья, и она в большей степени находится под их гнетом, ибо ее мучитель обладает гарантиями своих привилегий, а женщина может жаловаться лишь Господу, как это делают подданные государей-тиранов; а более не к кому ей обратиться».
И все же не все сентенции Дороти справедливы. И в XVII в. из брака иногда возникала любовь. Один такой случай зафиксирован документально. Мэри Кирк, фрейлина королевы Екатерины, была отлучена от двора после того, как родила в Уайтхолле «незаконного» ребенка. После этого сэр Томас Верной, некогда отвергнутый ею любовник, вновь возобновил свои ухаживания и женился на ней. Как заметил граф де Граммон, «его страсть после свадьбы даже увеличилась, а прекраснейшая его супруга, привязанная к нему поначалу из благодарности, скоро стала испытывать к нему влечение души и ни разу не принесла ему ребенка, отцом которого был бы не он; и хотя в Англии было немало счастливых пар, но эта несомненно была наисчастливейшей».
Глава 16. Просвещенные женщины в России
В России идеал женщины эпохи Просвещения старательно воплощала в себе Екатерина Великая. Ее амбиции были грандиозны, права на престол сомнительны (за границей ее прямо называли узурпаторшей), поэтому она любой ценой должна была доказать, что может править Россией лучше, чем законный наследник Елизаветы Петровны – Петр III; что она более образованна, умна, рассудительна и добродетельна, что знакома с новейшими политическими идеями и одновременно высоко ценит русскую культуру и традиции.
Она переписывалась с Вольтером и Дидро, сделала попытку взять в секретари Гавриила Романовича Державина, чтобы он «говорил ей правду». Но этот план с треском провалился – Державин принял слова Екатерины за чистую монету и осмелел до того, что однажды, заметив, что она невнимательна к его докладу, дернул императрицу за мантилью, призывая ее выслушать. В конце концов Екатерине надоел чрезмерно правдолюбивый секретарь, и она отправила его в отставку, а Державин записал в мемуарах, что царица «управляла государством и самим правосудием более по политике, чем по святой правде».
Екатерина, как уже было сказано, основала Смольный институт, чтобы воспитать для государства множество образованных женщин-дворянок. Затея также потерпела крах, правда, уже после смерти Екатерины. С 1797 г. при новой патронессе института Марии Федоровне прекращается преподавание «смолянкам» литературы и естественных наук; растут злоупотребления среди администрации, и оторванные от семей маленькие девочки оказываются заложницами недобросовестных и нечистых на руку людей. В конце XIX в. Смольный институт окончательно изжил себя. Современники отмечали, что «девочки выходили оттуда, точно спускались с луны, им приходилось <…> всю жизнь представлять из себя лишних, ненужных членов того общества, в которое они вступали». Восторженные и невежественные институтки удостаивались презрительных усмешек со стороны своих сверстниц – «гимназисток» и «курсисток».
Но Екатерина, не имея возможности заглянуть в будущее, задумала новый проект – она решила дать своему внуку, цесаревичу Александру, образцовое воспитание по всем канонам педагогической науки.
