На то время, которое оставалось до лондонского поезда, они зашли посидеть в ресторан и там наконец заговорили о прошлом.
Вернувшийся к свободной жизни расспрашивал своего брата о судьбе родственников и знакомых, строил планы на будущее, — одним словом, разговор шел о таких вещах, которые нас совсем не касаются, так как мы хотим только взглянуть на перемены, совершившиеся в мире за двадцать лет, глазами человека, который увидел их сразу…
Только проехав Факстон, оказался он способным позабыть на время свои личные переживания и обратить внимание на то, что его окружало. Высунувшись из окна, он грелся на солнышке, беспрестанно повторяя:
— Ах, как хорошо! Давно не было такой хорошей погоды.
Вот тут-то впервые ему и бросилось в глаза, что не все в природе сохранило свои размеры.
— Вот те на! — воскликнул он, садясь и впервые проявляя веселое оживление. — Посмотрите-ка, какой лопух растет вон на том холмике вместе с дроком! Прежде, кажется, такого не бывало. Или я позабыл?
Но это был действительно лопух, только гигантский, и рос он не среди кустов дрока, а просто в гигантской траве, в которой, между прочим, как раз в эту минуту копошилась рота английских солдат в красных мундирах, производя ученье по уставу, пересмотренному после войны с бурами. В гигантской траве солдаты эти производили впечатление букашек кошенили, во множестве бегающих между колосьями пшеницы.
Только зрители успели заметить эту сцену, как поезд въехал в туннель, и стало темно. Затем он подошел к Сандлингской соединительной станции, совершенно заросшей гигантскими рододендронами, пробравшимися сюда из соседней долины и достигшими невообразимой величины. Их, должно быть, начали вырубать, так как на запасном пути станции стоял целый поезд платформ, нагруженный рододендроновыми бревнами. Только сейчас возвращенный миру гражданин впервые услышал о «Пище богов».
Следуя далее по стране, сохранившейся в прежнем виде, братья были заняты оживленным разговором. Один из них забрасывал другого вопросами, на которые последнему трудно было отвечать, так как он никогда не думал о вторжении в обыденную жизнь гигантизма как о едином процессе, а смотрел на него как на ряд отдельных уродливых фактов, даже переставших возбуждать особенный интерес.
— Это от «Пищи богов», — сказал он, — или от «Пищи для рекламы», от «Жирной Пищи», как ее называют. Разве ты ничего о ней не слыхал! «Жирная Пища»! Ну, как же! О ней и на выборах спорят. Такая ученая штука. Разве тебе никто не говорил?
Ему показалось, что брат, должно быть, страшно одичал в тюрьме, если даже этого не знает.
Продолжая разговаривать, они ехали далее и по временам смотрели в окна. Сначала наш обновленный гражданин интересовался Пищей, так сказать, анекдотически. Его забавляла мысль о том, что сказал бы такой-то, если бы узнал о ней, или что вышло бы из этого, если бы накормить ею такого-то, и так далее. Но Пища все-таки ни на минуту не выходила у него из ума, как это всегда бывает с людьми, на которых некоторый новый и странный факт произвел впечатление сразу, неожиданно.
Между тем все это происходило в переходное время, когда гигантизм был распространен по лицу земли пятнами. Были места, в которые Пища еще не заносилась, а были и такие, в которых вся почва и воздух оказывались уже все пропитанными ею. Первые за двадцать лет почти нисколько не изменились, а последних узнать было нельзя.
На пути от Дувра до Лондона таких контрастов встречалось много. Некоторое время собеседники ехали среди обычного сельского ландшафта Англии, известного обновленному гражданину с детства: маленькие продолговатые полосы пашни, огороженные плохонькой изгородью, узенькие дороги, обсаженные дубами, вязами или тополями, маленькие кустики ивы по берегам ручьев, маленькие копны сена, которые, казалось, свободно можно было запихнуть в карман; кукольные коттеджи с бельем, вывешенным для сушки на оградах, кривые деревенские улицы, кирпичные двухэтажные домики с занавесками на окнах, покрытые травою склоны железнодорожных выемок, заросшие цветами маленькие станции, — одним словом, девятнадцатое столетие, еще не успевшее погибнуть в борьбе с гигантизмом. Разбросанные кое-где кусты гигантского чертополоха или лопуха, уцелевшие от вырубки, но высушенные солнцем и истрепанные ветром, обломки огромного дождевика или ряд обгорелых стеблей гигантской травы, которую пробовали выжигать, одни только напоминали о нашествии нового бедствия.
Больше двадцати миль, таким образом, поезд шел по местности, продолжавшей жить прежней жизнью, хотя тут же, почти рядом за холмами, лежала Чизинг-Айбрайтская долина, сплошь завоеванная гигантским будущим. Но вскоре гигантизм опять начал проявляться. Первым таким проявлением был новый мост в Тенбридже, перекинутый через широкое болото, образовавшееся вследствие того, что река была запружена гигантской растительностью, с которой никак не могли справиться. Затем опять пошло девятнадцатое столетие, а когда вдали, в тумане, показался Лондон, то следы гигантизма стали попадаться на каждом шагу.
В этом юго-восточном углу столицы, где жил Коссар со своими детьми, гигантизм пробивался в тысяче мест и тысячами способов, так что к нему уже стали привыкать. Благодаря медленности и постепенности его нашествия маленькая жизнь успевала приспособиться к соседству с гигантской, и обе друг другу не мешали. Но возвращенный к жизни гражданин был поражен, впервые и сразу увидав результаты этого нашествия: непривычные для его взгляда здания и приспособления; огромные, огороженные и дурно пахнущие склады каких-то невиданных бревен и сучьев, служивших топливом для гигантских машин на гигантских фабриках и верфях, около которых кучами стояли лондонские уличные мальчишки, глазея на работу гигантских колес и рычагов, особые дороги, проложенные для гигантских моторов и экипажей, дороги, мощеные толстой тканью из волокон гигантской конопли, высокие башни с паровыми сиренами, служившими для того, чтобы предупреждать жителей о появлении гигантских животных разного рода (такие же сирены стояли иногда и на колокольнях старых церквей), маленькие выкрашенные в красный цвет бараки для солдат, со стрельбищами в триста ярдов, на которых стрелки ежедневно практиковались в стрельбе из ружей, причем целью служили чучела гигантских крыс.
Со времен Скиннера эти крысы уже шесть раз появлялись из городских стоков юго-восточной части Лондона и сделались там столь же обычными гостями, как тигр в окрестностях Калькутты.
Брат обновленного гражданина купил в Сандлинге пачку газет, которую они просматривали по дороге. Новичку в жизни XX столетия пришлось убедиться, что газет теперь стало больше, чем прежде, но по размерам они сделались меньше, да и напечатаны совсем не тем шрифтом. А больше всего его удивило бесконечное количество рисунков, изображавших странные и никогда им не виданные вещи, притом и заглавия большинства статей звучали совсем для него не знакомо, точно были написаны на иностранном языке: «Новые законы по поводу „Пищи для рекламы“, „„Жирная Пища“ как общественное зло“, „Новая речь Катергама“.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
