твои глаза, окажешься в пустыне. Быть может, твой взгляд сам собой устремляется туда, потому что тебе суждено было погибнуть в Такла-Макане? Если бы отец Беки не отвез тебя в Каракорум, лежал бы сейчас где-нибудь в песках твой скелет.
Лин не смутился и даже головы по направлению к Тэдо не повернул. Его глаза глядели все туда же, будто он и впрямь желал увидеть пустыню. Ну он и скучный! Хайсан остался недоволен. В нем не было ни капли душевности, так отчего Лин заботился об Иджил-Бухе? Не похоже, что чужая красота была бы достаточным объяснением этому. Красивых мужчин в мире, может, и меньше, но все равно немало. И вокруг Лина их было предостаточно. Возможно, причина крылась не во внешности Иджил-Бухи, а в его характере – точно таком, как у самого Суджон-ху.
Ван Лина, эту холодную глыбу, хотелось измучить. Пробиться сквозь толстую корку льда, служившую ему броней, обнажить запрятанную глубоко внутри тонкую плоть и раздавить ее, вынудить сдаться. Быть может, поэтому его так привлекал Иджил-Буха: Хайсан знал, что тот от рождения был волком, который проявлял жестокость и без причин. Вдруг одна мысль промелькнула у принца. А Лин-то небось тоже в растерянности! Принц мысленно хлопнул в ладоши.
– Вот только я не знаю, могу ли довериться тебе всецело, Юсуф, – нахально бросил принц. От его голоса резало слух. И дурно было слышать такое от господина, которому принадлежала вся жизнь Лина – он вправе был ее отнять. – Откуда мне знать, что ты не вступишь в сговор с Иджил-Бухой, не встанешь на его сторону и не попытаешься препятствовать мне? Чрезвычайно опасно отпускать в одиночку человека вроде тебя, чье сердце полно тьмы. Поэтому я подумываю отправить в Тэдо кого-нибудь еще. Как доглядчика за доглядчиком.
– Уже решили, кто это будет?
– Конечно! Никто другой не справится лучше. Вы провели вместе немало времени и давно привыкли друг к другу. За каждым твоим движением будут пылко следить соколиные глаза… – нарочно сделал паузу Хайсан. Когда бесстрастные глаза Лина слегка сузились, принц наконец почувствовал облегчение. – …Да, глаза Беки.
– Если вы надеетесь использовать ее, чтобы привязать меня к себе, затея, должен сказать, бессмысленная.
– Что ж, дело не только в этом. Такие мысли, конечно, тоже приходили мне в голову, но… увидев, как ты относишься к Беки, я передумал. Однако я обязан заботиться обо всех здешних людях. В том числе о ней. Беки всего на три года младше, но мне она как дочь. И мне бы хотелось сделать для нее хоть что-нибудь приятное.
– Вы предлагаете мне тайком следить за происходящим в императорском дворце в Тэдо вместе с ней? Это ведь было важно для вас, разве нет? Теперь вы говорите, что и мне провалиться позволительно?
– Тут уж я доверяюсь твоим навыкам, Юсуф. На дурака, который провалится лишь оттого, что возьмет с собой девушку, ты не похож. Не ты разве поразил Хайду, пока защищал Беки на поле битвы?
– Даже если я предам ваше величество, Беки не сможет тягаться со мной. Доглядчик она бесполезный.
– Если предашь меня, я убью ее. Беки мне как дочь, но если она не справится с поручением, ей придется понести ответственность.
В глазах Лина тотчас вспыхнуло синее пламя. Поймав его холодный взгляд, Хайсан лукаво ухмыльнулся. «Думаешь, я лгу?» – звучало в его ухмылке, прекрасно знакомой Лину. Он видел такие столь часто, что теперь они вызывали лишь отвращение.
– Мне нет дела до того, что с ней станет. Если потребуется, я и собственными руками ее убью, – глумливо улыбнулся он в ответ.
– У меня глаз наметан на людей, Юсуф. Ты этого не сделаешь.
– Вы ошибаетесь, – отвернулся Лин. Довольно хмыкнув, Хайсан поднял инструмент.
– Что ж, увидим позже, прав я или нет. Тебе, похоже, нужно побыть в одиночестве, пойду я. Утешу и обнадежу огорчившуюся Беки.
Он удалился, насвистывая мелодию, которую прежде играла Беки, словно та была привычна его слуху. Оставшись в одиночестве на просторах темной степи, Лин потряс волосами, до того спутавшимися, что напоминали птичье гнездо.
– Тэдо… – тихонько пробормотал он. Под протянутой к земле ладонью беззвучно ломались травинки. Тэдо, зимняя столица Империи. Город, где он некогда жил пленником. Наконец он направляется туда. Туда, где живет Вон, лишившийся трона. Туда, где, быть может, живет и Сан.
«Он точно забрал ее с собой, если только она не умерла. – Медленно подняв взгляд, он вгляделся в темную даль. – Ван Лин не существует, никогда не существовал, так с чего мне исполнять твои приказы? Однажды это тело уже умерло. Не вернусь к его высочеству. Я…» – изо всех сих сжал он кулаки.
– Сан! – будто стон, затерявшийся в тьме, сорвалось с губ ее имя. Если верить Хайсану, там, вдалеке, раскинулась пустыня, откуда нет возврата. В ней, словно пар, растворился и голос Лина, взывавший к Сан. Черная, точно смоль, тьма была ему холстом, и годы спустя хранившим ее лик, так часто вспоминавшийся ему. По-прежнему двадцатитрехлетняя, она тотчас кричала: «Лин! Вот же болван!» Только бы она была жива, хоть рядом с Воном, хоть где, но только бы она была жива! Лин закусил губу. И тут…
– Иди сюда, Лин! Вот же болван! – эхом донесся ее тихий голос, и вновь повисла тяжелая тишина. Откуда он взялся? Вскочив на ноги, Лин огляделся. Луна, степь и тьма – вот и все. Затаив дыхание, он изо всех сил прислушался в надежде вновь услышать Сан. Но вокруг шумел лишь ветер, и оставалось лишь думать, будто ее голос почудился ему от застаревшей тоски.
«И даже так она зовет меня болваном», – рассмеялся Лин и вновь принялся ощупывать траву прямо с того места, где сидел. Казалось, он так и продолжит гнуть спину в отблесках лунного диска, висевшего высоко в небе, пока не отыщет желаемое.
Медленно шагавшая Сан остановилась и стала с интересом наблюдать, как женщина раскатывает тесто в круглые лепешки и лепит те к стенкам большой жаровни, которой пользовались все жители деревни. Она множество раз ела наан[80], но никогда прежде не видела, как его готовят. Обычно для выпекания лепешек использовали жаровни внутри дома – туда помещали тесто, обвалянное в горячей золе и песке, однако сегодня в деревне отмечали праздник, поэтому трапезу разделяли друг с другом, а наан готовили в общей жаровне, куда помещалось по несколько лепешек зараз. Женщина была уйгуркой. Рядом с ней двое мужчин – тангут[81] и бродяга родом из империи Сун[82] – жарили ягненка. Сан пошла дальше по деревне. Монголы и турки-мусульмане черпали воду из общего колодца, а люди из Тибетской империи удобряли ею небольшое поле неподалеку, которое было усеяно зеленью.
– Лобсан, Мигым говорит, нужны овощи.
Лобсан – молодой мужчина с благодушной улыбкой, так подходившей его имени, что в переводе с тибетского означает «благой ум», – забрал у нее корзинку. Он был высок, и, глядя на него, Сан смутно припомнила ту ночь, когда встретила его средь песчаных дюн Такла-Макана, в той части пустыни, которую даже не назвать; припомнила момент, когда приняла его, приблизившегося к ним под звук бубенчиков, за Лина, и горько усмехнулась. Меж собой Лобсан и Лин были ни капли не похожи. Посмотришь при свете дня – и не поймешь, как их можно было спутать. Однако встреча с новым знакомым для заблудшей в пустыне Сан стала огромной удачей. Если бы не он, трое путников не провели бы этот месяц в деревне, а один за другим оказались бы погребены в песках.
С той лунной ночи, когда Сан услышала звон бубенчиков в пустыне, и до сих пор произошедшее казалось ей чередой столь удивительных событий, что приходилось даже задуматься, не было ли все это сном. Она лишилась сознания и рухнула лицом в песок, а очнулась от того, что козленок нежно облизывал ей щеки. Взгляд зацепился за множество одеял из овчины и корейскую кровать, стоявшую внутри какого-то шатра. Женщина средних лет подошла к Сан и, дружелюбно
