магией мертвецов…»
Комбат сгреб газеты с стола и принялся лихорадочно их перебирать. Повсюду были одни и те же сообщения. Не было и тени сомнения, иронии. Серьезные, выверенные партийные формулировки объясняли новую реальность так, будто всегда к ней готовились. «Изучение», «освоение», «неизвестный диапазон энергий»… Его взгляд упал на небольшую заметку в «Красной звезде». Там сообщалось, что группа военных инженеров и… священнослужителей при Генштабе уже работает над серийным производством особых, «освященных» боеприпасов и оружия.
Он откинулся на грубую бревенчатую стену блиндажа, снова почувствовав страшную усталость.
— Вот, значит, как… — тихо произнес он. — Еще вчера мы строили светлое коммунистическое будущее, в котором и места не было мракобесию попов, а сегодня воюем с мертвецами молитвами и крестом? И наша советская наука утверждает, что это правильно?
— Не крестом и молитвой, Савелий Дмитрич, — поправил его Крутов, ткнув пальцем в газету, — а высокочастотной духовной энергией. А поп… он как специалист по её концентрации. Как инженер или, там, радиомеханик…
В землянку постучали, и на пороге показался молоденький связист.
— Товарищ комбат, радиограмма из штаба полка! — Он протянул Семёнову сложенный вчетверо листок. — Срочная.
Командир развернул бумагу. Глаза сами по себе побежали по строчкам. Радиограмма предупреждала о прибытии завтрашним утром отца Гермогена и военной кинопередвижки с перечнем фильмов для показа личному составу и инструктаж по поведению во время проведения «спецмероприятия» с участием «спецконсультанта» — все того же представителя духовенства — отца Гермогена.
— Твою мать! — выругался комбат, передавая бумагу Крутову. — Они везде без мыла пролезли. Ну что, Петя, готовься. Завтра начинается наше новое военно-духовное образование, — и Семенов криво усмехнулся.
Политрук бегло просмотрел листок, кивнул.
— Прямо сейчас проведу беседу с комсомольским и партийным активом. Объясню новую линию партии. Бойцы поймут. Всё будет хорошо, товарищ майор, не волнуйся.
— А когда уже всё будет хорошо, Петя? — тихо произнёс Семенов, глядя на коптилку.
— Когда враг будет разбит, товарищ майор, — бодро ответил Крутов.
Он прихватил со стола газеты и вышел из блиндажа, чтобы подготовить выполнение полученных указаний. Семенов остался один. Он долго сидел неподвижно, вглядываясь в язычок пламени коптилки. В голове крутились обрывки фраз из доклада и абсурдные картины будущего, которое наступало уже завтрашним утром. Он чувствовал себя последним здравомыслящим человеком в сумасшедшем доме, стены которого рухнули, открывая вид на кошмар, не поддающийся никаким физическим законам, да и обычной логике тоже.
Утро наступало быстро, хмурое и промозглое, но комбат так и не прилёг. Тусклый свет едва пробивался сквозь низкое облачное небо, когда к расположению батальона, громко урча, подкатил крытый грузовик с раздвижной будкой кинопередвижки. Её встретил сам отец Гермоген, пребывающий в приподнятом настроении — установившееся затишье позволило ему выполнить миссию.
Не слышалось ни орудийной канонады, ни треска автоматных очередей. Только настороженная, гнетущая тишина, нарушаемая гулом моторов и негромкими командами, которыми Крутов готовил личный состав для просмотра обучающих фильмов.
Бойцы собрались перед импровизированным экраном — натянутым на стене сарая единственного уцелевшего сарая белым полотном, и такие же импровизированные лавки уже были собраны из разнообразного мусора. Бойцы перешептывались, с недоумением поглядывая на священника. Да и вчерашнюю демонстрацию «живого» фрица-покойника никто из них не забыл.
Комбат Семенов стоял в стороне, прислонившись к колесу грузовика, с мрачным любопытством ожидая начала этого «цирка с конями». Ну, или с восставшими мертвяками, умертвиями, как этих тварей называли в приказе Наркома Обороны.
Застрекотал проектор, и на белом полотне замерцала картинка. Не слишком яркая в тусклом свете хмурого утра, но вполне различимая. Камера слегка подрагивала, снимая массивную клетку, в которой метались фигуры в рваной немецкой форме. Их кожа была землисто-серой, глаза мутными и пустыми, а движения — резкими, звериными. С первого взгляда было заметно — это не люди.
Восставшие мертвецы, живые покойники, умертвия, некроты. Именно так они именовались в сопроводительных документах к приказу №777. Твари с яростью бросались на стальные прутья, не чувствуя боли. От их яростных ударов металл сгибался.
За кадром прозвучал спокойный голос комментатора: «Объекты № 3 и № 7. Испытывается устойчивость к стандартным винтовочным патронам». Раздался выстрел. Пуля попала одному из существ в плечо, вырвав клочья плоти и обнажив кость. Некрот лишь развернулся к стрелку и с новой силой рванул к решетке. Выстрел в ногу — та же картина. Выстрел в живот — существо споткнулось, но продолжило движение.
— Господи… — Кто-то из бойцов заднего ряда не выдержал.
— Разговорчики! — тут же рявкнул Крутов, но в его голосе комбат уловил всё ту же подавленную дрожь.
«Стандартные патроны не оказывают существенного действия на умертвий, — продолжил диктор, — если только не размозжить им пулями голову».
В голову появившегося на экране мертвеца один из бойцов НКВД точными выстрелами из винтовки вогнал подряд несколько пуль, превратив голову некрота в настоящую кровавую кашу. Этого мертвяк не перенес и скопытился во второй раз, но уже окончательно.
Затем кадр сменился: появился седой и бородатый священник в ризах. Он стоял перед столом, на котором аккуратно лежало несколько винтовок, пара упаковок с патронами и небольшая купель с водой. Надпись, появившаяся на экране, гласила — «Святая вода» — «Великая агиасма»[1].
Батюшка неспешно читал молитву, осеняя оружие и патроны крестным знамением. Затем он аккуратно процарапал чем-то острым крест на свинцовых пулях, после чего освятил их, трижды погрузив пули в купель, совершая молитвы и крестное знамение уже над водой.
И снова показательная стрельба. Тот же некрот, та же клетка. Боец НКВД подносит к плечу обычную «трехлинейку». Раздается выстрел. Пуля попадает чудовищу в руку. И тут же, словно от мощного электрического разряда, некрота начинает трясти в жутких конвульсиях.
Мертвая плоть в районе пулевого отверстия сначала «дымит» и чернеет, а затем начинает развеиваться прахом. И буквально в течении пары минут от нее остается только обугленная культяпка. Фильм закончился. В импровизированном кинотеатре повисла гробовая тишина.
Вперед вышел отец Гермоген. Он взглянул на потрясенных бойцов и начал говорить четко и внятно, как на проповеди, чтобы было слышно каждое слово.
— Братья воины! Не удивляйтесь и не смущайтесь. То, что вы видели — не сказки и не поповские выдумки. Это война. Война не только за землю нашу, но и за души наши бессмертные. Тварь немецкая, что идет на нас, не боится свинца, но боится Света, Веры и силы народной! А Вера наша, исконно русская — в правде, в любви к земле
