Нарком обороны СССР И. Сталин
Выдержки из приложения к Приказу Народного комиссара обороны Союза № 777 от 28.10.1942 г.:
… распространить по всем частям РККА брошюру для политруков — «Научное обоснование веры, и прежнее ее использование царским режимом».
… распространить для командующих фронтов отснятый фильм, в коем православный священник изгоняет нечистого духа из ранее умершего гитлеровца (читай умертвие).
30.10.1942 г. СССР.
Окрестности с. Орловка.
Городищенский р-н
Сталинградской обл.
Донской фронт.
Старший политрук Крутов и командир 167-го сапёрного батальона 64-ой стрелковой дивизии Семенов в очередной раз читали Приказ НКО за номером 777. Потом курили, потом снова перечитывали, потом опять курили. Причём всё это в гробовой тишине и с одинаковыми каменными лицами.
В землянке командира дым стоял коромыслом, и не только от сгоревшего табака, но и от чадящей буржуйки. Несколько дней подряд шел дождь со снегом, и дрова отсырели. Остро пахло мокрыми шинелями, прогорклым свиным жиром и канифолью, смесью которых пропитывали сапоги. Горящая коптилка отбрасывала на бревенчатые стены прыгающие тени.
— Ну что, товарищ старший политрук? — первым нарушил тишину Семенов, отодвигая от себя листок с копией приказа. — Доигрались? За что боролись, на то и напоролись? Капелланы… Отпевания… И это боевых частях? Как думаешь, Пётр, может и нам с тобой к попам на исповедь перед атакой сходить? Или прямо здесь, под «тридцатьчетверкой», соборование[1] принять?
Крутов скупо улыбнулся, снял круглые очки с треснувшей правой линзой и принялся методично протирать стекла, время от времени на них дыша.
— Приказ есть приказ, товарищ командир. Подпись товарища Сталина — тут и обсуждать нечего.
— Да я и не обсуждаю! — Семенов встал с лавки и принялся нервно вышагивать по тесной землянке. — Я даже понять того, что там написано, не могу! Какие к еб…м фрицы-умертвия? Живые мертвецы, твою мать? Я воюю с июля сорок первого — успел на всю оставшуюся жизнь насмотреться на этих мертвяков… Тихие, спокойные, прелесть, а не фрицы! И ни один мертвяк еще не поднялся и винтовки в руки не взял! Живые воюют, черт возьми, живые! Раненые, контуженые, озверевшие, но живые! А не… — он грохнул кулаком по столу, — не восставшая нечисть! Мракобесие какое-то, право слово! Даже противно! Чего они там, наверху, совсем с глузда съехали?
— А ну тихо, Савелий! — шикнул на комбата старший политрук, метнув взгляд на дверь — плотно ли зарыто? — Наговоришь сейчас себе на штрафбат!
— А! — отмахнулся Семенов. — Дальше фронта не сошлют! А мы и так уже здесь.
Политрук водрузил очки на нос и вновь взял в руки приказ. В линзах запрыгало отражение тусклого огонька коптилки.
— В приложении сказано — про это даже фильм сняли. Скоро, наверное, кинопередвижки по частям поедут. И научное обоснование имеется. Факты…
— Какие, к черту, факты! — взорвался командир. — Это что же получается? Мы тут, атеисты, комсомольцы и коммунисты, за новую жизнь в семнадцатом кровь проливали, за то, чтобы попов этим самым местом поставить, а теперь — разворачивайся на сто восемьдесят градусов? «Всячески способствовать»? Да за что же мы тогда боролись? За новую власть Советов или за старую, с кадилами и крестными ходами?
Крутов тяжело вздохнул. Он понимал возмущение комбата, разделяя его всей душой.
— Сам когда-то в юности с красными флагами и транспарантами ходил на демонстрации против мракобесия. А теперь…
— А мы ведь боролись, Петр Иванович! За свободу крестьян и трудового народа от поповских морд! А приказ… — Он постучал сухим пальцем по столу, — приказ гласит, что попы… Попы, представляешь? «Действенное оружие». Против чего, тля, это оружие? И нам еще вменяется «беречь» этих… Под личную ответственность. Вплоть до трибунала… Как жить дальше, Петя? Как воевать?
— Как воевали, так и воевать будем, Савелий Дмитрич! Глядишь, время-то и покажет. Но приказ есть приказ, товарищ командир! А мы люди военные! — Он произнес последние слова с особой, железной интонацией. Интонацией политрука, который не имеет права сомневаться.
Семенов тяжело опустился на табурет, поставил локти на стол, схватившись ладонями за голову.
— Стыдно мне, Петя…
— Понимаю, — кивнул политрук. — Значит, так: завтра к нам в батальон прибудет некий отец Гермоген — первый батальонный капеллан. Вот и посмотрим, что это за фрукт и чего он может.
— Да чего он там может, кроме «Отче наш»?
— А с мертвецами… — политрук горько усмехнулся. — С живыми и неупокоенными мертвецами будем разбираться по факту появления. Если, конечно, они появятся.
Оба замолчали, глядя на желтеющий листок с грозной подписью. За стеной землянки слышался отдаленный грохот канонады — привычный, земной, человеческий. А в приказе говорилось о войне с чем-то совсем иным, древним и жутким, во что они оба отказывались верить.
Дверь землянки со скрипом отворилась, и внутрь, наклонившись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, протиснулся долговязый красноармеец.
— Товарищ командир… — молодой боец попытался неловко вытянутся, но его голова упёрлась в бревенчатый потолок, который был ненамного выше дверного прохода. — Разрешите доложить?
— Да докладывай уже, Егоров, — буркнул майор.
— К нам это… «гости» пожаловали на ночь глядя…
— Кого еще нелегкая принесла? — уточнил комбат.
— Так это — поп он… вроде… отцом Гермогеном, вроде, назвался.
— Тьфу, ты! — выругался старший политрук. — Завтра ведь ждали!
— Уже здесь, тащ командир! — доложил красноармеец. — Вот только что прибыл.
Семенов и Крутов переглянулись.
— И где этот… поп? — сухо спросил Крутов, снимая очки.
— У машины остался с водителем. Грузовик у него… необычный такой. Весь в листах железа, будто броневик самодельный. И еще он весь крестами расписан, да молитвами разными.
Комбат с силой ткнул окурком в пепельницу.
— Ну, что ж… Встретим, видно, святого отца, раз так сам товарищ Сталин распорядился. Пошли, Петр Иваныч. Посмотрим на «действенное оружие» вживую.
Они вышли из землянки в прохладную ночь, пахнущую гарью и влажной землей. Неподалеку, укрываясь в тени полуразрушенного сарая, стоял тот самый грузовик. Он и впрямь был похож на уродливого бронированного жука — его кузов был хаотично зашит стальными листами, на которых кем-то были выведены белой краской кривые православные кресты и надписи на старославянском.
Рядом с кабиной, опираясь на простую палку-посох, стоял сухой и слегка сутулый человек в годах, облачённый в длинную поношенную рясу с тяжелым серебряным крестом на груди. Его лицо, аскетичное и жесткое,
