течение суток. — Он бросил взгляд на отца Евлампия. — Но, батюшка, на вас тоже огромная ответственность. Малейшая неудача…
— Неудачи не будет, Лаврентий Павлович, — мягко, но с несгибаемой уверенностью прервал его священник. — Ибо с нами Бог! А теперь простите, мне нужно спешить к Владыке. Нам тоже предстоит большая работа…
Внезапно дверь в кабинет открылась, и на пороге появился Поскребышев, пребывающий в состоянии полного недоумения.
— Товарищ Сталин, — сообщил он вождю, — получено донесение с «Донского фронта». Целый батальон потерял связь после того, как командир донёс о наступлении мертвецов в форме вермахта… Я не понимаю, это что какой-то розыгрыш? Какие мертвецы?
В кабинете вождя повисла тяжёлая тишина.
— Вот и первый полигон для ваших священников, отэц Евлампий, — тихо произнёс Иосиф Виссарионович. — Я вас прошу поторопиться: чтобы как можно скорее на моём столе лежал список священнослужителей, готовых к отправке на «Донской фронт». — Сталин медленно обвёл всех нас своим тяжёлым, проницательным взглядом. — Дэйствуйте, товарищи! Докладывать лично мне — всё остальное обеспечит товарищ Берия.
Мы вышли из кабинета вождя людьми, на плечи которых легла тяжесть неизвестной войны. А на улице нас ждала уже другая Москва — сумеречная, затянутая пеленой надвигающейся зимы, с промозглым ветром и снежной порошей. Но теперь у нас был план. И оружие против наступающей Тьмы.
Профессор Трефилов, до сих пор молча слушавший мой пересказ недавних событий, одобрительно кивнул, поправляя пенсне.
— Рациональное зерно в этом есть, и с научной, и с практической точек зрения. Ведь в первую очередь мы имеем дело с формой энергии — «парафизическими» явлениями, которое традиционными средствами, кроме моей машины, пока зафиксировать и измерить не удалось. А машина слишком громоздка, чтобы снабдить прототипами хотя бы полковые или дивизионные штабы. Но мы над этим работаем, — поспешно заверил он. — Вера же… Вера является мощнейшим психофизическим инструментом, мобилизующим скрытые резервы человеческого организма и, что важнее, способным оказывать непосредственное воздействие на враждебную «субстанцию» под условным названием «Тьма».
— Да, — произнёс Фролов, — я и сам видел, как батюшка одним только крестом да молитвой уделал одну из этих тварей! Я уже молчу о Божественной Благодати…
— В общем так, товарищи, — произнёс я, — срочно глушите и сворачивайте оборудование: оно здесь больше не понадобится — демон Хаоса уничтожен! Нужно срочно продолжать наши предыдущие исследования. А еще лучше — найти способ, чтобы уделать наглушняк этого грёбаного колдуна Вилигута!
Чтобы не откладывать дела в долгий ящик мы принялись аккуратно готовить к упаковке хрупкие и особо ценные детали машины Трефилова, для чего притащили в подвал деревянные ящики, набитые мягкой стружкой. Бажен Вячеславович же, тем временем, еще и умудрялся размышлять о «структуре живых мертвецов».
— Интереснейший парадокс, — бормотал он, обращаясь больше к самому себе, чем к нам. — С одной стороны, мы имеем материальное проявление — эти самые «восставшие мертвецы», которых можно уничтожить физически, как показала практика — просто уничтожить голову такого существа с заключенным внутри неё некроконструктом. С другой — их природа сугубо нематериальна и энергетична. И вот здесь Вера, как инструмент направленного психофического воздействия, становится ключевым фактором. Она не просто отпугивает, она… она деструктурирует саму суть этой парапсихофизической инверсии[1].
Внезапную тишину, нарушаемую лишь стуком передвигаемых ящиков, разрезал пронзительный писк. Он донёсся из динамиков «машины Трефилова», которую мы как раз собирались отключать. На мерцающем экране осциллографа вспыхнула и застыла ярко-алая неровная линия-зигзаг.
— Не может быть! — профессор рванулся к аппаратуре, споткнувшись о ящик со стружкой и чуть его не перевернув. — Приборы фиксируют колоссальный всплеск магической энергии! Но источник… он повсюду! — Его глаза за стёклами пенсе расширились от изумления.
— Это что, розыгрыш? — пробормотал Ваня.
— Не розыгрыш, — мрачно произнёс я. — Это эманации силы, доставшейся мне «в наследство» от Матери Змеихи.
— Неужели они настолько колоссальные? — не поверил Бажен Вячеславович, уставившись в монитор осциллографа, а затем пробежав взглядом по замершим в крайних максимальных положениях стрелочным индикаторам. — Даже не думал, что такое может быть.
— Это просто я не обо всем рассказал, что со мной приключилось… — с горькой усмешкой отозвался я. — Вот вернёмся на базу — поведаю во всех подробностях. И как в Аду побывать пришлось, и как Раава в сортире мочили, и как…
— В каком сортире, товарищ Чума? — ахнул профессор, не обратив внимания даже на то, что я в Аду побывал. Причём, в самом настоящем.
— Да это я так — к слову и на эмоциях, — улыбнулся я.
— Про ад тоже на эмоциях? — опомнился он.
— А вот про Ад — чистая правда, — ошарашил я его. — Пришлось даже с самим Люцифером договориться о совместных действиях против демона Хаоса — в одиночку я бы не потянул…
Профессор Трефилов замер, уставившись на меня с выражением такого неподдельного ужаса и изумления, словно я только что сообщил ему, что земля плоская и стоит на трех китах. Его лицо побледнело, он бессознательно снял пенсне и принялся нервно протирать стекла платком, пытаясь найти хоть какую-то логическую нестыковку в моих словах.
Ему, наверное, самому продвинутому ученому в СССР, не отрицающему даже магию (да и сам он, не ведая того, с помощью своего прибора заполучил дар, пусть, и немного «дефектный», но и это можно поправить — с Ваней же получилось), сложно было поверить в существование такой потусторонней силы, как Сатана. Именно в том «классическом» понимании. Ведь ту же магию профессор представлял, как еще один вид энергии, разрабатывая собственную «Теорию единого поля», подобную разработкам Эйнштейна.
Но гениальный физик так и не сумел (а я это знал из будущего) завершить эту концепцию в физике. Он стремился объединить гравитацию и электромагнетизм в одну общую математическую модель, но столкнулся с трудностями в применении квантовой физики.
Его работы по объединению сил привели к созданию общей теории относительности, описывающей гравитацию как деформацию пространства-времени. А Бажен Вячеславович пытался втиснуть в эту сложную модель еще и магию.
— П-простите, товарищ Чума, — голос профессора дрогнул. — Мой слух… мне послышалось? Вы сказали… «с самим Люцифером»? В смысле… Князем Тьмы? Властителем Ада? Падшим Ангелом? Это… это метафора, да? Поэтическое преувеличение?
Даже его научный ум, уже перемолотый, перекрученный и перепачканный суровыми реалиями магического фронта, не мог просто так ни отбросить мои слова, ни принять их. А
